Глава 18

Олеся

Я — ходячее несчастье. Идиотка… Все, за что бы я ни бралась в этой жизни — обречено на провал, и не понятно только одно — зачем я каждый раз рву жилы, осознавая, чем все закончится. Ничего у меня не получается. Ни-че-го. Ни в спорте, ни в любви, ни в жизни. Все не так, как у нормальных людей.

В биатлоне я была очень меткой. Но моя скорость оставляла желать лучшего. Тренер, посмеиваясь, говорил, что меня тянет назад моя огромная задница. А потом жадно мял ее руками и нашептывал всякую грязь на ухо… И я верила ему. Отказывалась от еды, доводя себя до полного истощения. Как морального, так и физического. Вряд ли в таком состоянии можно было говорить о медалях, но я была маленькой глупенькой девочкой, которая не видела в своей жизни ничего, кроме спорта. У меня не было никакой поддержки. А мой жизненный опыт не позволял разобраться с ситуацией самостоятельно. Я принимала все, что мне говорили, за чистую монету. И просто сжирала себя. Моя самооценка падала все ниже и ниже, точно так же, как и результаты, которые я показывала на соревнованиях. В какой-то момент я решила, что больше так не могу. И сделала величайшую глупость в своей жизни, которой не имела права распоряжаться.

Дело было на сборах. Не знаю, как так получилось, что в спортивном лагере вместе со сборной по биатлону очутились борцы. Но когда я попыталась покончить со всем этим дерьмом, спас меня один из этих крепких, не слишком разговорчивых ребят. Гурам… Что и говорить, в нашем с ним знакомстве не было ничего романтичного. Ведь именно он, ругаясь, на чем свет стоит, снимал меня с окна. Именно он неуклюже утешал меня и гладил по волосам, когда со мной случилась истерика. Именно ему я первому рассказала обо всем, что со мной происходило. И именно он за меня отомстил, переломав в темной подворотне руки и ноги моему тренеру… Впрочем, было уже поздно. Я решила не возвращаться в спорт. Можно было попробовать себя в стрельбе, но я… перегорела, сломалась. Меньше всего мне хотелось соревноваться и дальше. Пожалуй, лишь об этом в то непростое время я могла судить с полной уверенностью, а вот что касается всего остального… Боже, какой растерянной и напуганной я была! После ухода из спорта у меня ничего не осталось. Ни профессии, ни образования, ни каких-либо перспектив. Поэтому, когда Гурам предложил мне пожениться и взять на себя все заботы обо мне, я согласилась. Пусть я не любила его той любовью, о которой пишут в глупых книжках, нас связывало что-то гораздо большее. Да и в постели с ним было приятнее, чем с тем, о ком я старалась не вспоминать. Да, приятнее. Но и только. В большом сексе, как и во всем другом, я тоже не сумела реализоваться. Наверное поэтому, когда Гурам загулял, я восприняла это как неизбежность. И решила сосредоточиться на другом… Материнстве.

— Мама, мама, смотри! Это называется рысь!

Перевожу взгляд на восторженную мордашку сына и чуть сильней стискиваю ладони. Есть что-то дикое, первобытное в картинке, открывающейся моему взгляду… То, что заставляет мое сердце биться чаще. В отличие от Мирзы, Тимур взбирается в седло сам и только потом усаживает Дамира перед собою. Они так похожи — отец и сын. Так невыносимо похожи. Может быть, если бы я набралась смелости рассказать Тимуру о своей жизни, он бы сумел понять меня… Но, о чем говорить, если я никогда не решусь на это? Да и он вряд ли станет слушать… Очень похоже, что я опять облажалась по полной.

— Ты большой молодец! — перекрикиваю свистящий в ушах ветер. Дамир самодовольно задирает нос и улыбается, мол, ну, еще бы, это же я! Он так похож на отца и в этом совершенно неприкрытом, абсолютно бессовестном самодовольстве, что невольно я улыбаюсь.

Тимур пускает лошадь галопом, и Дамир визжит от восторга, в то время как моя улыбка медленно гаснет.

— Мама, мама! Мы летим!

Прибавляю шагу, но, конечно, мне их не догнать.

— Тимур, достаточно! Тимур! — кричу я, опасаясь, как бы наша прогулка не закончилась плохо. Конь рвет вперед намного быстрее, чем хромаю я, а ветер, будто специально, относит мои крики далеко-далеко. Останавливаюсь, понимая, как глупо за ними бежать. Прикладываю ладонь к сердцу, которое колотится так, будто вот-вот вывалится из груди прямо на сочную, только пробившуюся из-под голой земли траву. Наконец, Тимур разворачивается на небольшом пятачке и уже чуть медленнее ведет коня обратно. Не в силах оставаться на месте, я выдвигаюсь им навстречу.

— Ты совсем спятил?! Он мог вывалиться… Мог шею свернуть… — шиплю я, вынимая сопротивляющегося сына из седла.

— Ничего подобного не произошло бы.

— Ты не можешь этого гарантировать! Не смей вытворять такое с моим сыном!

— Если ты забыла, он и мой сын тоже. И я не позволю тебе растить его неженкой.

Тимур спешивается, грациозно соскакивая с коня. От огромной, разгоряченной бегом туши волнами расходится тепло и легкий аромат мускуса и навоза.

— Я ращу его неженкой?! Вот, значит, как ты думаешь?

Тимур берет огромного жеребца под уздцы и вскидывает на меня взгляд темных холодных глаз:

— Это не имеет значения. Теперь его воспитанием буду заниматься я. Так что парень вырастет нормальным мужиком. Будь уверена.

Я молчу только потому, что Дамир, сидящий у меня на руках, начинает беспокоиться. Он с тревогой поглядывает то на меня, то на отца. Мне все еще непривычно воспринимать Тимура в этой роли. А ведь ко всему прочему он еще и мой… муж. До сих пор не могу в это поверить. Не знаю, зачем ему это понадобилось, ведь и без всяких формальностей ясно, что я в его власти. Так уже было в моей жизни. Зависимость от мужчины всегда выходила мне боком. А ведь у этих мужчин не было повода меня ненавидеть. Даже страшно представить, что меня ждет теперь…

— Ты несправедлив, — шепчу я. А Тимур обжигает меня презрительным взглядом и дальше шагает молча.

Что ж… Он прав. Не мне вести разговоры о порядочности.

После катания на лошадях мы с Дамиром зависаем на детской площадке, а Тимур бродит поблизости, повиснув на телефоне, и то и дело бросает на нас с сыном хмурые взгляды. Как я успела понять по тем скудным обрывкам разговора, наш отпуск Тимур не планировал. Это было спонтанное решение. И я бы многое отдала, чтобы узнать, чем оно вызвано. В этих горах, чтобы он ни говорил, мне один черт тревожно. Больше всего я хочу уехать отсюда как можно скорее. Мои нервы не выдерживают напряжения. Страх становится моим вторым я. Превращает меня в параноика. В момент, когда Тимур пропадает из виду, меня настигает паника.

— Дамир, сынок, ну-ка, слезай… Пойдем в дом.

— Не хочу! — топает ногой.

— Мы выйдем еще погулять, когда ты поспишь. Хорошо?

До того, как наша жизнь покатилась к черту, с Дамиром можно было запросто договориться, но в последнее время он ведет себя совсем не так покладисто, как я привыкла. И мне с большим трудом удается увести его с площадки. По дороге к нашему удаленному домику мы то и дело натыкаемся на других туристов. Я шарахаюсь от них, как от прокаженных, в каждом видя угрозу, которой нет. Немного спокойней становится лишь в нашем домике. Но стоит мне только спустить сына с рук и чуть перевести дух, прислонившись к закрытой двери, как кто-то начинает колотить в неё со всей дури.

— Открой немедленно. Ты что за цирк устроила?!

Тимур! Судорожно выдыхаю. А Дамиру, кажется, и дела нет до того, что происходит, катаясь по полу, он стаскивает с себя комбинезон. Трясущимися пальцами нажимаю на ручку, и замки открываются сами собой.

— Не смей без меня никуда уходить!

— Уходить? Но ведь ты сам куда-то подевался. Что мне нужно было делать?

— Ждать! Я был в двух шагах. Заказывал нам обед в ресторане.

— Ну, извини. Твои мысли я читать не умею.

Меня накрывает откатом. Телом проносится дрожь. И я натягиваю посильней рукава толстовки, пряча в них озябшие руки. Тимур внимательно за мной наблюдает.

— Обед подадут минут через пятнадцать. Переодевайтесь. — говорит он и, оттолкнувшись от стены, уходит прочь. Перевожу дух, собираю разбросанные Дамиром вещи, вешаю их в шкаф и заставляю сына вымыть руки после прогулки. Сама бы я с радостью искупалась, но времени на это, похоже, нет. Может быть, после. Когда покормлю Дамира и уложу его спать.

Обед проходит в гробовом молчании. Точнее, молчим мы с Тимуром, а вот Дамир заливается соловьем. Определенно ему пошла на пользу верховая езда, вот если бы еще Тимур не гнал лошадь так сильно. Я готова думать о чем угодно, только не о своих страхах. Но они все чаще захватывают меня в свой плен. И такое лезет в голову… от чего остатки моих нервов натягиваются до предела и лопаются… лопаются… лопаются…

— Я пойду, уложу Дамира спать.

— Еще ведь рано?

— Ему всего три. Он спит днем.

— Тогда я уложу его сам. Ты не против, сынок?

— А ты прочитаешь мне сказку?

Тимур снова переводит взгляд на меня. Выражение его лица абсолютно непроницаемо, и на всякий случай я поясняю:

— Ему по-прежнему три.

— Я в курсе, — цедит Тимур и, опалив меня напоследок презрением, берет нашего сына за руку и выводит из комнаты прочь. С трудом гашу в себе желание побежать за ним следом. В конце концов, он сам этого захотел, вот пусть теперь и выкручивается. Чтобы скоротать время — начинаю убирать со стола. Складываю грязные тарелки и чашки, а когда работы больше не остается, иду к себе. Снимаю осточертевшие джинсы, толстовку, чтобы переодеться во что-то более удобное, да так и застываю с открытым ртом.

— Ты изменилась, — резюмирует Тимур, неторопливо ко мне приближаясь.

— Я родила ребенка, — шепчу я севшим голосом и поднимаю руки, чтобы прикрыть наготу. Если снизу на мне остались хотя бы трусики, то вверху я полностью обнажена. Скрещиваю руки на груди, но практически тут же Тимур разводит их в стороны и прижимает к бокам, не сводя горящего взгляда с тугих вершинок, которые по мере того, как он на них пялится, становятся все больше и ярче.

Тимур облизывает губы, неторопливо поднимает ладонь и задумчиво касается костяшками пальцев сначала одного соска, потом другого. Я закашливаюсь, втянув в легкие больше кислорода, чем они могли бы вместить.

— Ты кормила Дамира грудью?

Во рту пересыхает. Нет. У меня и с этим ничего не вышло. Казалось бы, что сложного в том, что делают сотни миллионов женщин по всему миру? Но я не смогла наладить даже грудное вскармливание.

— Нет.

— Фигура оказалась важнее здоровья ребенка?

Слова ударяют точно в цель. По самому больному месту… Не думаю, что он мог это предугадать, но если хотел причинить мне боль — у него получилось.

— Моя фигура здесь была ни при чем.

— Почему кесарево? — пальцы с груди переместились вниз. На аккуратный, почти незаметный шрамик чуть выше линии роста волос.

— Потому что не получилось иначе.

— А ты пробовала?

О да, милый. Знал бы ты, чего мне это стоило. Впрочем, я не в обиде. В этой жизни мне ничего не давалось легко.

— Я пыталась.

— Но тоже не справилась, так? Удивительно, такая с виду цветущая, но ни на что не годная… Знаешь, у жены моего брата — врожденный порок сердца. Беременность ей была категорически противопоказана. Но она так горела этим… что, рискуя жизнью, родила чудесную девочку. И, что характерно, выкормила ее… Хотя сама — такая хрупкая, что кажется, дунь — рассыплется.

Молчу. Что тут скажешь? Моя тяжелая грудь взволнованно вздымается. Мне так хочется это все прекратить, но что, если этим еще сильнее его разозлю? Зубы начинают выбивать дробь. И к моменту, когда его твердые пальцы проскальзывают под резинку простых трикотажных трусиков, меня уже конкретно подкидывает.

— Ч-что ты делаешь?

— Пользуюсь одним из немногих преимуществ супружества?

Длинный палец проникает внутрь, темная голова склоняется к груди, опаляя жаром дыхания.

— Ты ч-что… правда планируешь спать со мной?

— А с кем же мне спать, как не с собственной женой? Помнится, раньше ты ничего не имела против…

— Не думаю, что это хорошая идея. — Мой голос дрожит, я обхватываю пальцами его руку, но с таким же успехом я могла приказать урагану остановиться. Он так силен, что я не смогу ему помешать, что бы он ни захотел со мной сделать. — Я вообще не понимаю, зачем ты устроил нашу женитьбу. В этом не было никакой необходимости. Я бы не стала препятствовать вашим встречам с сыном и так…

— А ты бы и не смогла мне препятствовать.

— Тогда тем более не понятно, зачем это все! — шиплю я на грани истерики.

— Не знаю… Вдруг ты сможешь убедить меня над тобой сжалиться? — к первому пальцу добавился второй. — Попробуй меня убедить…