Глава 18

Когда она проснулась, Льва рядом не было. Солнце светило в окно, отражаясь в трюмо маленькими радугами, а из кухни доносился шум воды и звон посуды.

Люда вскочила, поспешно натянула футболку Льва и его старые треники, выданные ей в качестве домашней одежды, и побежала в ванную, чтобы Лев не увидел ее помятого со сна лица.

План был проснуться на заре, быстренько привести себя в порядок и приготовить на завтрак что-нибудь изысканное, чтобы встретить Льва во всеоружии. Черт, она подумать не могла, что так позорно разоспится!

Когда Люда встала под душ, дверь приоткрылась:

— Можно, Людочка? Я не смотрю, не смотрю, — Лев сел на табуретку лицом к двери, — я вот что подумал, давай распишемся?

— В смысле? — она высунула голову из-за занавески.

— Поженимся.

— Но я еще вчера сказала, что согласна…

— Тогда быстро собирайся, и пойдем. У меня командировка на руках, так что нас сразу распишут. Кольца по дороге купим.

Он вышел, а Люда в растерянности вылезла из ванной. Голова немного кружилась от того, как стремительно, вираж за виражом, меняется ее жизнь.

Лев поставил перед ней тарелку с омлетом:

— Кушай, а то мы вчера так и не поели.

Люда машинально нацепила на вилку желтый ноздреватый кусочек.

— Но сегодня суббота, загсы, наверное, не работают, — промямлила она.

Лев фыркнул:

— Вот уж это не проблема! Позвоню куда надо, и заработают.

Она потупилась. Выйти замуж прямо сейчас, украдкой, без благословения родителей? Без торжественной церемонии со всеми родственниками? Папа с мамой, и особенно бабушка, никогда ей не простят этого оскорбления. Но с другой стороны, можно сейчас просто расписаться, то есть отрезать все пути к отступлению, а торжественный прием устроить потом, когда Лев вернется, а родители примут выбор дочери.

— Если солдат хочет жениться, родина не вправе ему в этом отказать, — засмеялся Лев, — так что не волнуйся, сейчас все устроим.

Люда осторожно заглянула ему в глаза:

— Мне бы хотелось, чтобы родители были рядом в такой день.

— Это само собой, Людок, но сейчас важно, чтобы ты официально стала моей женой.

— Почему?

— Потому что в случае чего государство о тебе позаботится.

Люда отодвинула от себя тарелку.

— Если что, пойдешь в военкомат, там тебе все расскажут, — продолжал Лев совершенно спокойно и даже весело, будто посылал ее за хлебом, — я точно не скажу, но денежное пособие неплохое, и пенсию за меня будешь получать, главное, чтоб у тебя штамп в паспорте был.

— А Варя?

— А что Варя? Она уже взрослая, но если поделишься с ней, буду рад.

— Нет, Лев, не пойду я с тобой сегодня в загс, — отрезала Люда.

— Это почему это?

— Потому что. Потому что при прочих равных лучше, когда ты подумаешь, что тебя ждет несчастная соблазненная девушка, к которой ты обязан вернуться, чтобы спасти ее честь, чем что у тебя есть жена, о которой позаботится государство.

Лев расхохотался:

— Что-то в этом, конечно, есть… Ладно. Недальновидно, но ладно.

* * *

Люда садилась в самолет с горьким сознанием, что, проводив ее, Лев через полчаса поднимется на военный борт, который унесет его к месту службы. Тревога за любимого не давала ей переживать о том, что произошло ночью, не позволяла осознать, как опрометчиво она сделала важнейший в жизни женщины шаг. Люда твердо знала, что это было правильно, а раз так, то нечего больше об этом думать.

Она надеялась вернуться домой в ледяную, но уже стабильную атмосферу бойкота, однако встретила весьма горячий прием. Ночевка вне дома уже о многом говорит, а по ее взбудораженному виду, наверное, сразу становилось ясно, что с ней произошло.

Мама с бабушкой наперебой на нее кричали, называли проституткой и развратницей. Кажется, нельзя пасть ниже, чем лечь с мужчиной в постель до свадьбы, но Люда нашла лазейку — не просто переспала, а помчалась для этого в другой город по первому свисту, как приблудная собачонка. «Я знала, что этим кончится!» — патетически восклицала мама. «Как мы будем с ней сидеть за одним столом, ведь совершенно не исключено, что она теперь венерическая! — сокрушалась бабушка. — Я уже смирилась с тем, что поведение внучки отвратительно, но не думала, что придется испытывать к ней чисто физическую брезгливость!»

После этих слов Люда достала из кладовки чемодан и стала складывать вещи. Ей было куда пойти, Варя приютила бы ее под сенью Кости Косточкина, а не ужились бы, так всегда можно снять комнату за вдвое меньшую сумму, чем она сейчас отдает родителям.

— Ну и убирайся, дрянь подзаборная! — закричала мама. — Чтобы ноги твоей здесь не было! Иди к своему любовнику!

Люда складывала немногочисленные свои приличные вещички, недоумевая, как ей самой до сих пор не пришло в голову вырваться из этого безумия, но когда она в прихожей стала одеваться, мама вдруг преградила ей путь. Грубо вырвала из рук пальто и швырнула в глубь коридора с криком:

— Никуда ты не уйдешь!

Люда отступила, не зная, что предпринять, а мама тем временем швырнула чемодан вслед за пальто. Чемодан раскрылся, и вещи разлетелись по всему коридору.

— Убирайся в свою комнату, дрянь неблагодарная!

Драться с мамой было, конечно, невозможно, и Люда ушла к себе. Чуть позже вошел папа и, не глядя ей в глаза, сказал, что Люда не имеет права уходить из дома. Мама с бабушкой несколько перегнули, но это только потому, что они беспокоятся за Люду и желают ей добра. Бабушка уже немолодая, у нее больное сердце, у мамы очень хрупкая психика, поэтому, если Люда уйдет, они просто умрут от волнений. Люда и так устроила в семье ад, и будет настоящее дезертирство, если она этот ад покинет. Дочь наделала много глупостей и гнусностей, но если в ней еще сохранилась хоть толика порядочности, то она останется и достойно примет наказание, которое заслужила.

Слова отца показались Люде справедливыми, и она осталась дома. Еще был шанс оправдаться, вымолить прощение за самовольную отлучку и все остальные свои безобразия, поклясться всем святым, что ничего не было, что она до сих пор чиста и невинна, и ей бы поверили, потому что хотели бы поверить. И немножко еще потому, что Люда, конечно, невинной больше не была, но и грязной себя не чувствовала.

Не сразу, но в несколько заходов ее простили бы. Испепелили бы стыдом и виной, но в конце концов позволили возродиться, как фениксу.

И надо было просить и каяться, но Люда не могла через себя переступить. Да, это был спектакль, который необходимо сыграть, чтобы кончился семейный ад. Примирение — благая цель, для ее достижения на многое нужно пойти, но только удерживало смутное понимание, что она предаст Льва, признав, что то, что было между ними, — дурно. Человек, которого предали, суеверно думала Люда, более уязвим для врагов, а этого допускать нельзя.

Главная задача для нее сейчас — чтобы Лев вернулся живым и здоровым. Хотя бы живым.

Шло время. Она старалась бывать дома как можно меньше и пряталась в своей комнате, как улитка в раковине. Вера с бабушкой не разговаривали с ней вообще, только презрительно фыркали и отшатывались, если приходилось столкнуться в коридоре. Общение с мамой свелось к чисто хозяйственным вопросам. В первые дни бабушка восклицала, что не будет есть то, что приготовлено руками проститутки, но потом как-то это сошло на нет, и Люде вернули обязанности кухарки. Сделавшись шлюхой, она каким-то образом частично осталась домашней девочкой, причем именно в той части, которая касалась домашних обязанностей.

Самое трудное было — пересидеть семейный ужин, незыблемую традицию, когда каждый вечер все собирались в кухне за столом и рассказывали о прожитом дне. Бойкот не освобождал Люду от присутствия на ужине, но теперь ее никто не слушал и ни о чем не спрашивал. По традиции ужин раскладывала на тарелки бабушка, и если всем она подавала с улыбкой, то перед Людой вроде бы ставила тарелку тем же самым жестом, но каким-то волшебным образом становилось ясно, что ей швырнули еду, как приблудной собаке.

Беседа за столом текла, казалось бы, непринужденно, но воздух был до отказа напитан страданием, которое Люда одним своим видом причиняла всем присутствующим.

Однажды ей показалось, что острота момента миновала, конфликт выдохся, она подошла к маме, сказала «давай поговорим!», но услышала только «о чем мне с тобой разговаривать? Хорош он был в постели или нет? И сколько раз ты испытала оргазм?».

Люду будто мокрой тряпкой по лицу ударили, она убежала к себе и больше уж не пыталась ни с кем мириться.

Папа, кажется, был на ее стороне, но никогда бы этого не признал официально, чтобы не огорчать маму. Он молчал, как все остальные, но иногда ласково смотрел на дочь, и ей становилось легче.

Так прошло лето, давшее Люде передышку благодаря родительскому отпуску. Они втроем с бабушкой уехали в Крым, а терпеть ненависть одной Веры оказалось не так уж и сложно.

Да, впрочем, все это было не так страшно по сравнению с тревогой за Льва. Люда даже суеверно думала, что чем хуже ей приходится здесь, дома, тем легче Льву там. Пусть в семье ее ненавидят хоть в десять раз сильнее, лишь бы только он вернулся живым и здоровым. Хотя бы живым.

Она жила от письма до письма, вздрагивая от каждого телефонного звонка. Ведь в трубке мог послышаться любимый голос, но могла оказаться и Варя — с известием… Люда запрещала себе додумывать, с каким именно. В редкие и короткие телефонные разговоры Лев уверял, что жизни его ничего не угрожает, обстановка спокойная, как в любой другой воинской части на территории СССР, но Люда понимала, что это, скорее всего, ложь.

Ожидание казалось вечностью, но вот миновало лето, с дождями и туманами пришел новый учебный год, листва, казалось только вчера проклюнувшаяся из почек, пожелтела и опала, дети в парке плели венки из кленовых листьев и собирали желуди. Время летело.

Лев вернулся в конце октября, похудевший, загорелый, но Люде казалось, что изменился он не только внешне. Что-то появилось в глазах темное, печальное, и это что-то, кажется, не имело к ней отношения. Ее задача была простая — любить, обнимать и не задавать лишних вопросов.

Люда думала, что ему дали отпуск, но оказалось, Лев поступил в какое-то загадочное «распоряжение». Видно, это было не очень хорошо, потому что Лев ходил задумчивый и тихий, и Люда на всякий случай не напоминала, что они собирались подавать заявление в загс.

Они виделись почти каждый день, Лев, как и в прошлый отпуск, встречал ее после работы, они гуляли по темным осенним улицам или шли к нему. Когда Варя пропадала на дежурстве, удавалось побыть вместе, а когда была дома — подолгу пили чай и слушали ее медицинские рассказики, казавшиеся Варе смешными, а Люде — ужасными.

Однажды Лев спросил, почему она не зовет его к себе, знакомиться с родителями, пришлось в общих чертах обрисовать обстановку, опустив часть, касающуюся Люды как падшей женщины.

— Да… — Лев почесал в затылке, — мне это непонятно, но что есть, то есть. Получается, благословения родителей мы не получим?

— Получается так.

— Плохо. Слушай, Люда, тут такое дело… Ты согласилась выйти замуж за генерала, но очень может статься, что тебе придется выходить за не пойми кого.

— То есть не за тебя, что ли? — встрепенулась она.

— За меня, но не за генерала, — терпеливо пояснил он, — у меня по службе появились серьезные проблемы, из-за которых могут уволить или даже разжаловать. Ты как?

— Мне главное, что с тобой, — сказала она.

— Да? Тогда пойдем подадим заявление. Правда, сейчас у меня командировки нет, придется ждать месяц, как обычным людям.

В тот же день они заполнили бумаги в районном загсе, и Люда официально стала невестой. Как было бы здорово, если бы можно было поделиться этой радостью с родными, посмеяться, поплакать, а потом всем вместе планировать свадьбу… Бабушка бы помогала шить платье, папа с мамой составляли список гостей и прикидывали, получится ли всех разместить в квартире или придется снимать зал. Она бы взяла Веру свидетельницей и заставила Льва взять себе неженатого свидетеля, и вообще пригласить побольше свободных друзей, чтобы Вера обязательно нашла свое счастье, потому что есть примета, когда люди знакомятся на чужих свадьбах, то после своей живут потом долго и счастливо.