Глава 19

Теперь всего этого не будет из-за ее глупого и беспечного поведения. Если бы она тогда не забыла сразу извиниться перед бабушкой, если бы сразу спросила у родителей, можно ли идти на свидание со Львом… Они бы спокойно все обсудили, придумали, как обойти скользкий момент, что знакомили его с одной сестрой, а он выбрал другую, и не было бы этого многомесячного изнурительного бойкота. Нет, права была бабушка, когда с детства вдалбливала им с Верой «только не делайте ничего потихоньку!». Все тайное становится явным, азбучная, казалось бы, истина, но как тяжело она доходит! Как хочется в нее не верить, особенно когда точно уверен, что попадет, а ты не сильно-то и считаешь себя виноватым. Или когда собираешься сделать что-то, по твоему мнению, хорошее, но знаешь, что тебе это запретят. Очень трудно тогда удержаться от соблазна все скрыть, и небольшая оплошность, помноженная на грех лжи и подросшая во времени, превращается в настоящее преступление.

Нет, Люда с себя вины не снимала. Больше того, ей показалось бы странным, если бы семья отреагировала на ее выкрутасы как-то иначе. В прошлом веке, в реалиях которого до сих пор живут мама и бабушка, потерявших невинность благородных девиц с позором выгоняли на панель или ссылали в монастырь, а то и убивали, так что она еще легко отделалась. С ней просто не разговаривают.

И все-таки она сделала последнюю попытку примириться. Специально пришла домой пораньше, чтобы не опоздать к семейному ужину, и, когда подали чай, выкрикнула, как утонувший в проруби пытается пробить ледяную кору над головой:

— Хочу сообщить, что у нас со Львом двадцать шестого ноября свадьба!

За столом воцарилось молчание.

— Что ж, поздравляю, — наконец процедила бабушка, — хотя бы прикроешь свой грех.

— Да, не так я хотела выдать замуж свою дочь, — вздохнула мама, — совсем не так.

Вера, оттолкнув тарелку, выскочила из-за стола и убежала в свою комнату, хлопнув дверью так, что хрусталь в буфете зазвенел.

— Надеюсь, ты понимаешь, Людмила, что после того, как ты устроила нам настоящий ад, ни о каком нашем участии в твоей свадьбе и речи быть не может? — Бабушка положила в чай одну ложечку сахара и размешала его нарочито медленно.

— Я просто сообщила, а вы сами решайте.

— Устраивать тебе торжество, после того как ты, гм-гм, уже совершила то, ради чего это торжество устраивается, было бы настоящим лицемерием, профанацией самого обряда. Надеюсь, Людмила, у тебя еще остались какие-то зачатки совести, которые не позволят тебе чувствовать себя уютно в белом платье и фате, одеянии, на которое ты больше не имеешь права.

Бабушка отпила маленький глоточек через презрительно поджатые губы, бог знает, как это у нее вышло.

— Мы просто распишемся, и все.

— А потом? Где вы будете жить? — спросил папа.

Люда пожала плечами:

— Пока у него, а там куда пошлют. Лев сейчас ждет новое назначение.

Папа вдруг улыбнулся:

— А девочка его? Дщерь? Как она отнеслась?

Люда не стала говорить, что все это время «девочка» была единственным близким ей человеком, единственным, кто подбадривал ее и помогал переносить муку ожидания, хотя этот человек сам сходил с ума от тревоги за отца. И человеку этому, кстати, Люда, может быть, не очень даже и нравилась, но Варя приняла отцовский выбор и поддерживала его невесту, как могла.

— Нормально отнеслась. Она уже взрослая, у нее своя жизнь.

— Во всяком случае, Людмила, ты твердо должна дать понять своему избраннику и его отпрыскам, что в нашей семье они нежелательные гости. Я вынуждена согласиться на этот брак, потому что это, увы, единственный способ смыть с тебя позор, но никто не заставит меня принимать в моем доме хама, обесчестившего мою внучку!

Папа кашлянул:

— Простите, Вера Андреевна, но это и мой дом тоже, и Люда мне, как сказал бы Фамусов, «несколько сродни».

— Никто это и не оспаривает, Игорь. Но как старший член этой семьи, я вправе ждать, что к моему мнению прислушаются.

— Безусловно, так, но давайте посмотрим на это с другой стороны. Люда выходит замуж за высокопоставленного военного, и, насколько я успел понять, неплохого человека. Все шероховатые моменты благодаря замужеству сглажены, почему бы нам не порадоваться за дочь и в конце концов не зажить всем в дружбе и согласии?

— Хотя бы потому, что делать из этой свадьбы радостное событие несправедливо по отношению к Верочке, которая блюдет свою девичью честь, а не валяется с кем попало, — отрезала бабушка. — Я воспитала твоих дочерей так, что они понимали, что если ты ложишься в постель до брака, то после этого ты уже не можешь рассчитывать на те привилегии, которых удостаивается порядочная женщина. Людмила сделала свой выбор, пусть пожинает его плоды. Нельзя, знаете ли, и невинность соблюсти, и капитал приобрести, только в нашем случае, увы, эта поговорка имеет строго обратный смысл.

Бабушка сухо рассмеялась.

— Мама, но в самом деле… — Мама примирительно улыбнулась. — …все же устраивается, и через двадцать лет никто не вспомнит, что первая брачная ночь состоялась раньше, чем формальности.

— Никто? Уверяю тебя, существуют люди, которые не способны такое забыть.

— Если вы имеете в виду себя, Вера Андреевна, то вы себе льстите, — сказал папа себе под нос.

— Что?!

Папа улыбнулся:

— С годами, знаете ли, память слабеет.

— Игорь!!! — вскричала мама.

— Боже мой, боже мой! — бабушка поднялась из-за стола. — И вы еще удивляетесь, почему я против этого брака! Ясно же, что паршивая овца все стадо портит! Этот мерзавец и хам только возник на горизонте нашей семьи, как пожалуйста! Внучка стала падшей женщиной, зять сыплет оскорблениями… Что ж, видимо, это неизбежное падение нравов, нельзя жить в ядовитой среде и не отравиться…

С этими словами бабушка удалилась к себе, и Люда осталась с родителями наедине.

— Пусть он приходит, — сказал папа, — поговорим, познакомимся поближе, все-таки будущий зять.

Люда кивнула.

— Боюсь, бабушка воспримет его визит в штыки, — мама вдруг мягко накрыла руку Люды своей ладонью — это была ласка, которой от нее нечасто удавалось дождаться, — давайте лучше встретимся где-нибудь на нейтральной территории. Ты-то как, доченька? Чувствуешь себя счастливой?

— Конечно, — глаза Люды защипало от накипающих слез, — мама, я понимаю, что сделала неправильно, но Лев уезжал в Афган… Мне нельзя было поступить иначе.

Мама сильнее сжала ее ладонь:

— Ничего, доченька! К сожалению, твоему проступку нет оправданий, но раз он все-таки женится, то что ж… Будем считать, что твое доброе имя восстановлено.

Папа взял Люду за другую руку:

— Мы очень сильно переживали за тебя, Людочка. Ты еще молодая, еще в силу возраста не можешь понять многие вещи… А он старше тебя на шестнадцать лет, это огромная разница, — папа вздохнул, — мне, например, люди моложе меня на такой срок кажутся детьми, к которым возможно испытывать исключительно отеческий интерес. Что у вас может быть общего, каков фундамент для семейной жизни, недоумевали мы. Но похоже, вы действительно любите друг друга, раз ваши чувства прошли проверку разлукой и опасностью.

— Возможно, мы были к тебе строги, но, когда ты сама станешь матерью, ты поймешь, как это страшно, когда твое родное дитя вдруг отдаляется от тебя, внезапно начинает жить своей обособленной жизнью, в которой тебе не находится места…

Мама заплакала, Люда тоже, они обнялись, но тут в кухню вбежала Вера со словами «бабушке плохо!». Поднялась обычная в таких случаях суматоха. Папа звонил в скорую, мама с Верой открывали окна, несли воду и валокордин, лихорадочно рылись в аптечке в поисках валидола. Обычно эти обязанности выполняла Люда, но сейчас ее отправили в свою комнату, решив, что ее вид только сильнее взволнует бабушку и усугубит ее состояние.

Она сидела в темноте, глядя в окно, парализованная тревогой за бабушкино здоровье. Вот уж правда, если безделье мать всех пороков, то бездействие — мать всех тревог. Когда суетишься, помогаешь, то и волноваться некогда…

В тот момент она впервые ясно почувствовала, что, если бабушка умрет, это будет ее вина. Если ей, молодой бабе, было почти физически тяжело находиться в атмосфере постоянной ссоры и бойкота, то каково приходилось хрупкой старушке…

Совесть жгла, как кипятком, и, вонзив ногти в ладони, Люда чутко прислушивалась к происходящему за дверью. Бестолковая беготня Веры и мамы, звонок в дверь, тяжелые шаги врачей скорой, разухабистый вопрос «ну что, бабуля, на что жалуемся», строгий ответ «попрошу без фамильярности», чужой смех и просьба принести блюдечко и полотенце.

Если бы Люду пустили помогать, она бы первым делом приготовила и то и другое — блюдечко для использованных ампул, а полотенце подложить под руку перед внутривенной инъекцией. Ну и еще одно повесить в ванной, чтобы доктора помыли руки. Это у нее уже было в подкорке заложено как «Отче наш». Точнее, как таблица умножения, ведь молитв она не знала. Таблицы умножения, впрочем, тоже. Это было глупо, но Люда задумалась: а что же в ее памяти высечено так же глубоко и незыблемо, как «Отче наш» в памяти православного человека? Получалось, только даты жизни Ленина да латинские падежи…

— Ну что, давление в норме, ЭКГ в норме, — сказал за стеной чужой бас, и Люда выдохнула, — давай сделаем троечку, отлежитесь, а завтра по состоянию. Будет нехорошо, вызывайте участкового.

— А вы активный вызов не дадите?

— Я сказал, бабушка, по состоянию.

— Боже, молодой человек, где вас только воспитывали! Я не ваша бабушка, слава богу!

— Ну, капризничает, значит, точно оклемалась. — Шаги направились в прихожую. — Все, девушки, пленку ЭКГ мы вам оставили, поводов для беспокойства нет.

— Спасибо, доктор!

— Да что спасибо… Пока мы тут на ваши спектакли выезжаем, кто-то реально может помереть. Ну, до свидания! Лучше бы прощайте, но, чувствую, нет. До новых встреч.

Раздался пугающе жизнерадостный смех, и дверь захлопнулась.

Хорошо, что врачи не нашли у бабушки ничего опасного, но для них, привыкших к инфарктам, отекам легких и прочим смертельным вещам, сердечный приступ невротической природы кажется какой-то симуляцией, между тем пациентом он переживается так же тяжело, как и настоящий инфаркт. Бабушка страдает, а виной этому Люда, которая лелеяла свою гордыню. А зачем? Какая разница, кто был прав, если бабушка умрет?