Глава 22

Утром они, наскоро пожевав хлеба с холодной котлетой, чтобы не падать от голода, купили продуктов по списку и поехали в больницу. В выходной день не работало ни справочное, ни окошко приема передач, доктора были только дежурные и на беседы с родственниками не выходили. Суровый вахтер ни на какие мольбы не поддавался и Вариному заявлению, что она студентка и пришла на практику, тоже не поверил.

Девушки понуро побрели вдоль высокого забора в поисках дырки, но ее не обнаружилось. Толстые чугунные прутья стояли часто, не разогнешь, не проскользнешь. В одном укромном уголке за кустом, наверное, сирени, в ноябре трудно было это определить, чьи-то порывы к свободе увенчались успехом, ровный строй прутьев был нарушен, но крест-накрест заварен ржавой арматурой. Варя была спортивная девушка, но даже ей требовалось, чтобы посередине ноге было за что зацепиться, а этот забор был совершенно лишен художественных излишков, да вдобавок поверху, помимо остроконечных пик, тянулась колючая проволока.

Люда вдруг вспомнила, что этой проволоки всегда было очень много в жизни, и не только на заборах режимных объектов. Ржавые обрывки колючки тут и там торчали из-под земли, в кустах, в песочницах даже. Иногда маленькие кусочки, несколько сантиметров, а иногда целые мотки, и самое странное, что порой трудно было догадаться, как они туда попали. Шел человек выбрасывать мусор, и вдруг его будто хватала невидимая рука — это колючая проволока цеплялась за пальто, как лиана. Притом что в округе не было ни частных домов, ни режимных объектов.

В общем, колючая проволока не несла в себе серьезной угрозы, но и никогда не давала о себе забыть.

Когда в больничный сад стали выходить пациенты, Варе удалось подозвать одного из них и вступить в относительно осмысленную беседу. Парень явно был рад поболтать с симпатичной девчонкой, но про Льва он ничего не знал, а может быть, толком не понимал, что от него хотят.

Так они и уехали несолоно хлебавши.

Люда позвала Варю к себе, чтобы вместе с родителями в спокойной обстановке обсудить ситуацию и выработать план спасения. Она ни на секунду не сомневалась, что дочку ее официального жениха дома примут как родную и папа с мамой подключат все свои связи, чтобы вызволить Льва из этого мрачного места.

Однако реальность оказалась в корне другой.

Не успела Люда открыть дверь, как в коридор вышли мама с бабушкой и радостно обступили Варю.

— Варенька, мы столько о вас наслышаны и давно мечтали познакомиться, — бабушка расплылась в медоточивой улыбке, — душевно рады, душевно рады, но, дорогая моя, такая незадача… Мы как раз затеяли генеральную уборку, в квартире все вверх дном…

Люда озадаченно окинула взглядом коридор, имевший совершенно обычный вид.

— Вы сами хозяюшка и должны нас извинить… — подпевала мама, — невозможно принимать гостей, когда все шкафы нараспашку, сантехника, извините за подробность, залита.

— И плита тоже. Нам даже чаем вас не напоить, дорогая. Простите, нам очень неловко, но мы никак не думали, что Людочка вас приведет, ведь она прекрасно знает, что по воскресеньям у нас генеральная уборка.

«Ну, положим, не у вас, а у нас», — хмыкнула Люда про себя.

— Ну что ты, Людочка, стоишь, давай, подключайся. Вот растяпушка!

Бабушка засмеялась.

— Ладно, пойду. Приятно было познакомиться. — Варя развернулась и побежала вниз по лестнице.

Люда догнала ее.

— Проводить тебя?

— Нет, ты лучше останься, объясни ситуацию как есть. Сейчас времени терять нельзя. Пока мы тут телепаемся, папу, может, уже вовсю таблетками шпигуют.

— Какая невоспитанная девчонка, — фыркнула бабушка, когда Люда вернулась в квартиру, — впрочем, неудивительно, если она росла без матери да при таком отце.

— Мама, сейчас это уже не важно, — мама мягко взяла Люду за руку и потянула за собой в комнату, — пойдем, доченька, поговорим.

Усадив Люду на диванчик, мама устроилась рядом и обняла ее за плечи. Бабушка села напротив на стул.

— Людочка, мы все знаем, — вкрадчиво начала мама, — вчера вечером позвонил Миша Койфман и сообщил, что твоего жениха положили в психиатрическую больницу.

— Верный друг оказался, даром что еврей, — заметила бабушка.

Люда попыталась вскочить:

— Что он сказал? Он в курсе? Я ему сейчас позвоню!

— Тихо-тихо, — мамина рука ласково, но твердо придавила ее к дивану, — своим звонком ты поставишь его в ложное положение, он и так нарушил все мыслимые инструкции, что сказал нам.

— И все-таки позвоню, хоть из первых рук узнаю, что происходит.

— Повторяю, — мама повысила голос, — он сделал, все, что мог, и больше рисковать ради тебя не станет. Было бы даже непорядочно с твоей стороны заставлять его это делать. А вдруг телефон прослушивается?

— Чей?

— Его, а может быть, и наш. В этом отношении у КГБ возможности безграничны.

— Он сказал, что со Львом?

— Ты не о том сейчас думаешь, Людмила, — бабушка подалась вперед и похлопала ее по коленке, и Люда вздрогнула от этой неожиданной и почти уже забытой ласки, — в первую очередь ты должна сосредоточиться на том, чтобы отвести удар от своей семьи.

— Какой еще удар?

— Олечка, объясни своей дочери, что разыгрывать из себя святую невинность ей уже поздно во всех смыслах. Ты взрослая женщина, Людмила, ты видишь, в какой стране живешь, поэтому не пытайся убедить нас, будто ты не понимаешь, что происходит. Твой, гм-гм, жених позволил себе что-то такое, за что в тридцать седьмом году его бы поставили к стенке, а в нынешнее травоядное время он всего лишь заехал в психиатрическую больницу.

— Но это ведь неправильно. И незаконно. Надо что-то делать…

— Вот именно, Людмила. Надо делать единственно возможное в данной ситуации — выводить из-под удара нашу семью.

— Так нам-то что угрожает?

— О… — бабушка рассмеялась. — Не жила ты при Сталине, девочка моя! Тогда ты, будучи просто школьной приятельницей врага народа, спокойно могла отправиться лес валить на двадцать лет, а у нас целый жених, практически член семьи. Полноценное троцкистское гнездо!

— Но Сталина-то давно нет.

— А принцип остался. Хочешь, чтобы тебя на допросы в КГБ таскали? А вместе с тобой маму и папу?

— Я думаю, мама, ты слегка сгущаешь краски. На допросы нас никто таскать не будет, но по службе это способно сильно повредить, — мама покрепче притянула к себе Люду.

— Как?

— Ну ты же не хочешь всю жизнь просидеть ассистентом кафедры?

Люда пожала плечами:

— Не хочу, но, видимо, придется. Расти-то некуда. Максимум доцентом стану лет через десять, на моей работе это потолок.

— Ну хорошо, хорошо, не об этом сейчас речь, хотя ты могла бы продвинуться, например, по профсоюзной линии. Но папа у нас видный ученый в мировом масштабе, надеюсь, ты не сомневаешься, что он достоин большего, чем прозябать на должности завкафедрой?

— Конечно, нет. В смысле не сомневаюсь.

— Про себя я не говорю, — мама вздохнула, — поверь, Людочка, если бы дело касалось только меня, я бы даже не начала этот разговор, хотя у меня в последнее время тоже вырисовываются весьма приятные карьерные перспективы. Я бы промолчала, потому что счастье и душевное спокойствие дочери для меня превыше всего. Но папиной жизнью я жертвовать не могу, просто не имею права. В любой момент папе могут предложить должность директора института, направить в заграничную командировку, о которой он давно мечтает, а такие вопросы требуют тщательной проверки кандидата с привлечением КГБ. И как ты думаешь, каково будет решение, когда выяснится, что мы приняли в семью закоренелого диссидента?

От того, что она никак не могла увидеть брешь в этой безупречной логике, Люде показалось, будто она сама сходит с ума.

— Но официально Лев не диссидент, а сумасшедший, — прошептала она, — за что папу наказывать, ведь болезнь — не преступление, потому что не зависит от человеческой воли.

— Да? Вот ты пойди и расскажи это кураторам университета от КГБ. В самом деле, вдруг они тебя послушают?

— Официально сумасшедший, как ты говоришь, Людочка, — это немногим лучше врага народа, — бабушка горько усмехнулась, — люди очень боятся умалишенных и стараются максимально от них отгородиться. Психически больной человек в твоем окружении, причем не важно, кем он тебе приходится, — это красный флажок, очень убедительный сигнал, показывающий, что с тобой дела лучше не иметь. Логика простая, раз ты общаешься с душевнобольным, значит, с тобой тоже что-то не в порядке.

— Ну и ладно.

— Нет, не ладно. Не хочешь думать о родителях, подумай хотя бы о Верочке! Ты хочешь окончательно похоронить ее перспективы на личное счастье?

Люда вытаращила глаза:

— Какая связь?

Мама успокаивающе погладила ее по плечу:

— Самая прямая. Если молодой человек узнает, что родственник девушки сидит в сумасшедшем доме, он крепко подумает, прежде чем начнет за ней ухаживать. И поверь, во всякие тонкости, типа кровная родня, не кровная, он вдаваться не будет. Умалишенный в семье — это пятно на репутации. Все. Точка.

— Но Лев не умалишенный. И не диссидент. Все происходящее — ошибка, в которой надо разобраться. Я все-таки позвоню дяде Мише…

— Нет, Людмила. Не позвонишь. Я тебе скажу, доченька, что ты сейчас сделаешь: ты раз и навсегда вычеркнешь этого негодяя из своей жизни.

— Почему это негодяя?

— Потому что только негодяй способен втянуть невинную девушку в орбиту своей жизни, когда знает, куда его может завести его фанаберия и упрямство! — отчеканила мама.

— Он честно исполнял свой долг!

— Это уже не важно. Главное, ты немедленно прекратишь всякие попытки с ним связаться, а тем более попытки как-то повлиять на его участь. И с этой расхристанной девицей ты тоже все контакты оборвешь. Будем считать, что Льва Корниенко в нашей жизни не было.

— Вообще ничего не было, Людмила. Понимаешь? Мы забудем все, что произошло после дня рождения этой, гм-гм, нашей родственницы, и заживем в точности как раньше. Нам с твоей матерью это будет нелегко, но мы примем, что ты совершила то, что совершила, из самых честных намерений, будучи уверена в таких же честных намерениях своего избранника. Если ты впредь ничем себя не запятнаешь, то, дорогая, как говорится, добро пожаловать домой!

Расчувствовавшись, бабушка смахнула слезинку с уголка глаза, встала и раскрыла Люде объятия.

В любой другой день Люда радостно бы кинулась в них, но не сегодня.

— Я Варю не оставлю, — сказала она хмуро, — и Льва тоже.

— Если он благородный человек, он обязан сам первый с тобой порвать!

— Бабушка, ты всегда считала его хамом, так что на это не надейся.

Люда вышла. Хотела хлопнуть дверью по Вериной методике, но воздержалась.

Вечером она уехала к Варе, собираясь у нее остаться, но в десятом часу вдруг позвонила мама. Рыдая в трубку, она сказала, что Люда и так убивает их с отцом, пусть хотя бы не заставляет сходить с ума от тревоги и неизвестности.

— Возвращайся домой, умоляю тебя, — всхлипнула мама.

Варя развела руками, мол, мать — это святое, и Люда вернулась.