Глава 25

Идея завести собаку, поданная Региной Владимировной, захватила меня почти без остатка. Я взахлеб читаю «Человек находит друга» Лоренца и «Вы и ваш друг Рекс» Рябинина, которые мне дали в библиотеке. Да, я все-таки дошла до них и вернула руководство по хирургии щитовидки, которое не дочитал Паша. Сначала девушки за кафедрой стали меня ругать, но когда узнали, по какой причине книга так сильно просрочена, то усадили рядом с собой, напоили чаем и рассказали, какой Паша был приятный человек и аккуратный читатель. В последнее время я начинаю привыкать к тому, что незнакомые люди рассказывают мне что-то хорошее о моем муже. Кого-то он спас на операционном столе, кому-то, как вот этой милой библиотекарше, поставил правильный диагноз, кому-то организовал консультацию корифея в другой специальности.

Много в моей жизни стало таких неожиданных встреч. Я вспоминаю жуткую музыку Ленинградского рок-клуба, которую так обожал сын, и строчку в одной песне: «Но свет ушедшей звезды все еще свет»[4]. Раньше мне, как любой благонравной даме средних лет, творчество той группы казалось чушью, а теперь я внезапно начинаю прозревать смысл.

Все еще свет… И он не погаснет, пока я жива, и пока жив хоть кто-то из тех, кого Паша спас от смерти.

Непонятно, легче мне или труднее, но пустота в сердце начинает теплеть.

И порой мне кажется, хоть это, безусловно, антинаучно и вообще шизофрения, но пес, которого я заведу, будет чувствовать Пашино присутствие.

Я выписываю таблицы с собачьим рационом, в сотый раз взвешиваю все «за» и «против». Сейчас у меня спокойная работа, без дежурств, трудно представить себе обстоятельства, при которых я не смогу погулять и накормить своего будущего любимца, да и Регина Владимировна обещала подстраховать. Черт, кажется, надо позвонить сыну и извиниться перед ним, что к приобретению собаки я готовлюсь тщательнее, чем к его появлению на свет.

С ним вообще обошлось без страхов и сомнений. Ответственность — это, наверное, единственное, что с возрастом становится больше и лучше, и это хорошо, иначе человечество не развивалось бы. И не размножалось.

Регина Владимировна тоже в предвкушении. Она заручилась согласием соседей по коммуналке на собаку, штудирует кинологическую литературу с профессорской въедливостью и прикидывает лучшее место под лежанку.

Мы уже определились, что за чистотой породы гоняться не будем, дворняжки вполне подойдут, главное, небольших размеров, чтобы они комфортно чувствовали себя в городской квартире. Сейчас на повестке дня у нас животрепещущий вопрос: щенок или взрослая собака? Щенки благодаря механизму запечатления сразу признают в нас хозяек, это хорошо, но они требуют много ухода, в частности, шестикратного кормления на первых порах, а это мы, одинокие работающие женщины, организовать не можем. Так что или брать взрослую особь или ждать до отпуска.

Короче говоря, у меня появилась цель и у меня появился план, все, как полагается у нормальных людей. Хотя я была уверена, что после ухода мужа этого уже никогда не случится.

Посмотрев больного с гипертонией, возвращаюсь к себе в кабинет и снова встречаю Корниенко. Сегодня он таскает ящики с молоком, которое нам выдают за вредность. Я не люблю этой традиции, ибо от идиотского исполнения она потеряла свой первоначальный смысл. Чтобы молоко нейтрализовало токсичное воздействие вредных веществ, работник должен выпивать его непосредственно на смене, в крайнем случае сразу после. У нас же раз в месяц, а то и реже осчастливят тебя пятью литрами, и делай что хочешь. Или за два дня все выдувай, или творог вари. Все ворчат, лучше бы деньгами дали, а старшая сестра полдня убивает на то, чтобы распределить молоко по справедливости. Ну а пока что Корниенко носит его от служебного входа на этаж.

Я внимательно оглядываю его. На первый взгляд он выглядит так же прилично, как и раньше, но пижама, все такая же аккуратная и наглаженная, сидит гораздо свободнее, чем прежде. Он явно похудел. Почему-то женщины, впадая в уныние, набирают вес, а мужчины, наоборот, усыхают.

И взгляд у генерала стал чуточку другим. Не пустота еще, но тень пустоты сквозит в нем.

Он ставит ящики под дверь старшей сестры, вытирает лоб тыльной стороной ладони, как заправский грузчик, и улыбается мне. Надеюсь, что я преувеличиваю, но улыбка кажется растерянной и неуверенной, чтобы не сказать заискивающей.

Подхожу, здороваюсь.

— Здравия желаю, Татьяна Ивановна!

— Прогуляемся, Лев Васильевич?

— С превеликим удовольствием! — смеясь, он делает руку бубликом, как в кадрили.

Я принимаю, и мы не спеша двигаемся по коридору, словно влюбленная пара. Спрашиваю, что ему принести почитать.

— Что-нибудь такое, что не жалко, если товарищи утащат.

Что мне импонирует в Корниенко, так это его отношение к соседям по палате. Без страха, без презрения, даже без особой жалости. Он спокойно разговаривает с ними, делится своей едой, помогает тем, кто сам не может за собой ухаживать. Многие, оказавшись на его месте, в том числе, наверное, и я сама, попытались бы как можно надежнее дистанцироваться от больных, а он — нет.

— Есть сборник зарубежных детективов, — говорю я, — книга дефицитная, конечно, но на один раз. Совсем простенькое чтение, только чтобы отвлечься да на часок голову занять.

Корниенко вздыхает:

— Ну что ж… Таков путь нашей деградации.

— Послушайте, — говорю я шепотом, — сознайтесь, что вы были больны, и вскоре окажетесь на свободе. Еще лето успеете застать…

Корниенко молчит, но рука, на которую я опираюсь, напрягается.

— Сколько я еще смогу вам натягивать панкреатит? Ну месяц еще, ну два… А после придется собрать комиссию, вас отвезут на рентгеновское исследование или даже на ультразвуковое, после чего станет ясно, что никаких камней в желчном пузыре и воспаления поджелудочной у вас сроду не было. Снять соматический диагноз никаких проблем, это вам не шизофрения.

— То есть благодетельной инсулиновой комы мне не миновать?

— Лев Васильевич, будем реалистами, — я снова понижаю голос, — шанс подвергнуться этому так называемому лечению у вас весьма велик, и я должна предупредить, что последствия могут оказаться очень серьезными.

— Да? Какими?

— Для разминочки полная декортикация, устроит?

— Понятия не имею, что это такое.

— Полное отмирание коры головного мозга, так понятнее?

Корниенко смеется:

— Ну, я человек военный, мне не страшно.

— Лев Васильевич, это не шутки. Небольшая ошибка с дозой инсулина, недостаточно быстрое введение глюкозы, и все, в коре мозга происходят необратимые изменения, превращающие вас в овощ.

— Н-да, перспективка… Но мужики вроде нормально переносили. Не заметил, правда, что им это как-то помогло, но особо и не повредило.

— Если мозг не пострадает, то после такого дичайшего стресса поджелудочная может откликнуться настоящим диабетом. Оно вам надо?

— Как и все остальное, что окружает меня здесь.

— В общем, скажите, что теперь вы чувствуете себя лучше и понимаете, что раньше были больны. Это все, что требуется, чтобы признать лечение эффективным.

Корниенко резко останавливается возле окна, бросает мою руку, разворачивается и смотрит на меня почти прежним грозовым взглядом:

— А госпитализацию обоснованной, не так ли?

— Так, — кисло соглашаюсь я.

Он вздыхает:

— Татьяна Ивановна, я очень ценю ваше человеческое отношение ко мне, поверьте, но подобные предложения считаю оскорбительными и прошу больше их не делать. Регина Владимировна обязана по долгу службы, а вам не надо.

— Лев Васильевич, это для вас единственный выход.

Он выпрямляется и переводит свой грозовой взгляд куда-то вдаль:

— Видите ли, на том злополучном заседании я вел себя сдержанно и корректно. Я не нарушал субординацию, никого не оскорблял, не бегал по залу с криками «миру — мир» и не совершал диких выходок, которые мне сейчас приписывают. Я просто доложил вышестоящему командованию и партийным органам текущую обстановку, как она была в реальности, а не так, как им хотелось бы услышать. Так же исходя из пятилетнего боевого опыта я изложил свои соображения по урегулированию ситуации. Повторюсь, это были всего лишь соображения, но подкрепленные фактическими данными. Я представил их на рассмотрение высшего начальства, только и всего. Вы хотите, чтобы я сказал: да, это был бред, выкиньте его и больше никогда не вспоминайте. Большие потери, бездарные решения, все это существовало только в моем воспаленном мозгу, а реальность, она такая, как вам хочется. Но только тот мой доклад — не порождение больного сознания, нет. Это результат пятилетнего боевого опыта, цена ему — сотни солдатских жизней. Ребята шли в бой и гибли, потому что верили мне. А как я посмотрю в глаза их матерям и женам, когда они узнают, что их родные погибли не защищая родину, а исполняя безумные приказы шизофреника-генерала?

— Простите, Лев Васильевич.

Он вдруг крепко пожимает мне руку. На теплой ладони чувствуется маленькая круглая мозоль от швабры.

* * *

Время пить чай, и я заглядываю к Регине Владимировне. Сегодня у нас рахат-лукум, за которым я специально ездила в магазин «Восточные сладости», и бутерброды с докторской колбасой.

— Послушайте, Татьяна Ивановна, — мягко произносит Регина, подавая мне чашку, — последнее время мне кажется, что между нами что-то не так.

Вопрос застает меня врасплох, и я не нахожусь что ответить. Она, к сожалению, права.

— Так не принято, особенно между женщинами, но я сразу признаюсь, что телепатией не владею, и вообще она еще научно не доказана как явление, поэтому спрошу прямо, что вас смущает?

Немножко оправившись от неожиданности, говорю, что ничего.

Регина хмурится и качает головой:

— Татьяна Ивановна, прошу вас… Я очень дорожу нашей дружбой, и с одной стороны, очень не хотелось бы ее терять, а с другой — я могла немного одичать за годы одиночества, да и смолоду не очень легко находила общий язык с людьми. Если как-то вас обидела, поверьте, это произошло невольно.

— Боже мой, конечно, нет!

— Но я определенно чувствую какой-то холодок, фальшь! Скажите, в чем дело, и я постараюсь это исправить.

— Все в порядке, Регина Владимировна.

— Если бы так… Не считайте меня истеричкой, просто я считаю, что откровенный и честный разговор всегда лучше умолчания. Может быть, вам показалось, будто я вас использую?

— Каким, простите, образом?

— Специально приблизила вас к себе, чтобы вы ухаживали за моей собакой, когда я буду в командировках?

— Господи, что за чушь! — я смеюсь во весь рот, кажется, первый раз после Пашиной смерти.

— Вот именно. Я задумалась о собаке уже после того, как мы начали дружить.

— И это была отличная идея!

— Так что, Татьяна Ивановна? Мне, ей-богу, не хотелось бы пристально наблюдать за вами, строить догадки исходя из ваших интонаций, жестов и случайных оговорок, выработать логичную гипотезу, поверить в нее, смертельно обидеться на вас, а потом выяснить, что дело было абсолютно в другом! Давайте поговорим, прошу вас. Обещаю, я не обижусь, какой бы ни оказалась причина.

Пожимаю плечами:

— Если бы это еще было так просто, Регина Владимировна… Я самой себе-то затрудняюсь внятно объяснить, а вам и подавно.

— А вы попробуйте.

— Ну хорошо. Дело в Корниенко. Сразу скажу, — поспешно начинаю я, заметив, что Регина уже набирает воздух в легкие, — к вам у меня ни малейших претензий нет. Вы делаете все, что только от вас зависит, и единственное, в чем бедняге повезло, — это что он попал к вам, а не к другому доктору. Выписать его нельзя, диагноз снять невозможно, потому что стоит ему оказаться на воле, как на него тут же сфабрикуют уголовное дело, и он заедет обратно в психушку, только уже через суд и в тюремного типа. Все это я понимаю, но мне больно смотреть, как здоровый парень чахнет из-за произвола властей.

— Да, это очень плохо, но поверьте…

— Я верю, Регина Владимировна, верю! — кажется, я кричу, поэтому поспешно отпиваю глоток чая и делаю глубокий вдох. — Вы стараетесь облегчить его участь как только можете, и вообще с моей стороны было бы крайне непорядочно вас упрекать, ведь рискуете вы, а не я. С меня какой спрос, я терапевт, всю жизнь на периферии, да еще с перерывом стажа, откуда взяться диагностическому мастерству. Моей подписи нигде стоять не будет, так что, сидя в теплом безопасном укрытии, нельзя посылать Александра Матросова на дот. Нет, ни судить вас, ни презирать, я ни малейшего права не имею.

— Но в глубине души судите и презираете? — холодно усмехается Регина Владимировна.

— Нет, нет, конечно, нет! Вот ни на столечко, честно!

— Если я его сейчас выпущу, я и ему не помогу, и сама все потеряю.

— Я понимаю это прекрасно.

— Тогда в чем дело?

Пожимаю плечами:

— Как бы вам объяснить? На уровне мозга я все прекрасно понимаю, но в глубине души сосет какой-то червячок… чувствую себя не подругой, а какой-то подельницей, что ли… Ну вот если бы мы с вами случайно убили человека и закопали его труп, то, как думаете, легко бы нам было дальше дружить? Так вот мирно попивать чаек, зная, что из-за нас кто-то гниет в земле?

Регина Владимировна молча закуривает, втягивая дым сквозь плотно сжатые губы. Мне кажется, сейчас она скажет «пошла вон, чистоплюйка», но начальница, затянувшись и нервно стряхнув пепел, только пристально смотрит на меня. Я еще раз хочу промямлить, что ни в чем ее не виню и вообще, кто я такая, чтобы ее судить, но все это ясно между нами и так.

— Да, дела, — произносит она, переводя взгляд на длинный, как белая ленточка, сигаретный дымок, — мы так привыкли к этому «есть мнение», «наверху убеждены», «партийный долг», «указание свыше»…

— Последнее, кажется, из области религии, — говорю я.

Регина Владимировна задумывается:

— Свыше все-таки знак, а указание сверху. Будто они реально существуют, являются материальными объектами, это «мнение», и «верх», и какой-то особый партийный долг. А между тем ничего этого в природе нет. Есть только люди на своих рабочих местах, которые должны выполнять свои обязанности исходя из должностных инструкций и профессиональной подготовки. Но когда мы все вместе ведем себя так, будто «мнение» и «верх» существуют, то они выныривают из небытия по-настоящему и обретают плоть и кровь, превращаясь в чудовище, растущее на наших страхах и пожирающее все хорошее, что в нас есть. Как его убить, как остановить, когда оно давно сделалось частью каждого из нас?

Я вспоминаю свою любимую пьесу Шварца «Дракон».

— Думаете, меня не мучает совесть, Татьяна Ивановна? — Регина Владимировна тушит сигарету сильным мужским жестом. — Но когда к тебе приходят люди в одинаковых костюмах с одинаковыми серыми глазами…

— Вы всегда можете на меня рассчитывать, — перебиваю я ее исповедь, — все в порядке, главное, что мы с вами не притворяемся, что между нами все безоблачно, это я еще по своему семейному опыту поняла.

Регина Владимировна подливает мне еще чайку.

— Простите, что приставила вам нож к горлу, требуя откровенности.

— Не знаю, как вам, а мне стало намного легче, — говорю я. И не лгу.