Глава 23

Теяна

Прошло две недели. Четырнадцать дней, прожитых в тисках страха и странной, гнетущей пустоты. Я избегала города, зарывшись в свои травы, в заботы о крохотном огороде, и сбор дикоросов в глухих, знакомых только мне уголках леса. Но запасы еды подошли к концу. Город звал необходимостью.

Дорога в Эдернию казалась длиннее обычного. Солнце палило немилосердно, пыль въедалась в кожу, смешиваясь с потом. Корзина за спиной, туго набитая пучками зверобоя, чабреца, душицы, мешочками сушеных ягод, оттягивала плечи.

Шла, уткнувшись взглядом в пыльные туфли, стараясь не думать о серых глазах и жесткой линии подбородка. Мысль о возможной встрече с Эшфордом в городе заставляла сердце бешено колотиться толи от предвкушения, толи от паники.

Город встретил меня привычным гомоном и суетой рыночного дня. Воздух был густым, как похлебка, и звонким от криков торговцев, мычания скота, скрипа телег и смешавшихся запахов. Протиснулась к своему привычному месту и разложила нехитрый товар на чистой холстине. Аромат моих трав – горьковатый, лекарственный – пытался пробиться сквозь городскую вонь.

Торговля шла вяло. Я автоматически отвечала на вопросы, отсчитывала монеты, увязывала покупки, но мысли были далеко. Пока вдруг нарастающий гул не заглушил рыночный шум. Люди стали покидать лотки, сбиваться в кучки, что-то оживленно обсуждая, лица у многих были возбужденные, любопытные. Поток людей потянулся к главной площади, что раскинулась перед каменной громадой ратуши.

Любопытство, сильнее осторожности, заставило меня последовать за ними, прижимая к себе почти пустую корзину. Площадь была запружена народом. Возле высокого деревянного столба, вбитого в каменные плиты, собралась особенно плотная толпа.

И тогда я увидела это.

К столбу была привязана женщина. Средних лет, в грязной, порванной холщовой рубахе до колен. Ее русые, спутанные волосы падали на лицо, но я разглядела синяк, темно-лиловый и опухший, на скуле. Руки были грубо стянуты за спиной веревкой, впивавшейся в кожу.

Она стояла, слегка пошатываясь, но не опустив головы. Не плакала. Не молила. Ее глаза метались по толпе, и в них не было страха. Была ярость. Горячая, животная ярость. И… сила. Та самая, знакомая мне до мурашек, глубокая, магическая сила, которая вибрировала в воздухе вокруг нее, как жар от раскаленной печи. Моя собственная кровь отозвалась тихим, тревожным гулом.

Она ведьма.

На небольшом деревянном помосте рядом, облаченный в черный, строгий камзол, стоял местный судья – толстый, краснолицый мужчина с важным видом. Он зачитывал что-то с пергамента, размахивая рукой. Слова долетали обрывками: «…в отношениях с нечистой силой… превращение людей в монстров… порча скота… наведение колдовства на честных граждан… приговорена к очищению огнем… во искупление грехов…»

Жалость – острая, как нож, – сжала мне горло. Не к ведьме-преступнице. К человеку, к женщине, привязанной к столбу, обреченной на мучительную смерть. К сестре по крови, по дару, который стал ее проклятием. Страх за себя смешивался с ужасом за нее. Я чувствовала, как холодеют пальцы, сжимающие прутья корзины.

«А могла бы здесь быть я?» - проскользнула в голове мысль.

- Ну, как тебе местное развлечение? - Голос прозвучал прямо за моим ухом, низкий, узнаваемый.

Вздрогнула так сильно, что чуть не выронила корзину. Обернулась.

Эшфорд.

Стоял вполоборота ко мне, наблюдая за сценой у столба. Его лицо было бесстрастной маской инквизитора – холодной, сосредоточенной, без тени сомнения или жалости. Он был в своем черном камзоле, безупречно чистом. На груди, над сердцем, тускло поблескивала та самая брошь. Знак, по которому я бы сразу его распознала и никогда бы не подошла на расстояние столь близкое.

Почему же он его не носил раньше? Это такой хитрый ход? Инквизитор выглядел отстраненным, как будто наблюдал не за подготовкой к казни, а за рядовой хозяйственной процедурой.

Я скривилась, не в силах скрыть отвращения к происходящему.

- Не нравится? – мужчина перевел на меня свой взгляд. Серые глаза были бездонными, непроницаемыми. - Мне тоже не нравится смотреть на насилие и убийства, но моя профессия не позволяет улизнуть с казни. Долг.

Он сделал паузу, его взгляд скользнул обратно к привязанной женщине.

- К тому же это не просто преступник, Тея. Ведьмы – зло. Чистое, неразбавленное. Вспомни пастуха? Или сына кузнеца? Их превращение – дело рук именно таких.

Инквизитор кивнул в сторону столба.

- Ее рук. Рук ее сестер по ремеслу.

- Ты так уверен, что это именно она виновата? - спросила я едко. - Или ей помогли признаться палачи?

- У нее нашли проклятый амулет, - ответил Эшфорд.

В этот момент на помост в белоснежном одеянии дать последний шанс покаяться перед Богинями, вышел отец Тюмпай. Самый проспиртованный священник Эдернии, который в обыкновенном своем состоянии двух слов связать не мог.

Все мое внимание было приковано к этой женщине и все же надо было что-то ответить. Инквизитор ждал.

- Не все амулеты – зло! Есть защитные! - парировала я.

А еще в моей голове промелькнула мысль, что во время того ритуала на реке вода унесла опасный амулет и могла его выкинуть, где угодно. Кто угодно мог его подобрать.

Сжала ручку корзины так, что пальцы побелели. Внутри все кипело – и страх, и гнев, и та самая жгучая жалость. Я видела силу в той женщине, да. Видела ярость. Но видела и боль, и унижение. Видела человека, пусть и наделенного страшным даром, пусть и виновного. Не монстра.

- Не все зло. Но этот амулет проверил глава местной инквизиции. Он действительно заряжен на превращение. Однако, рано радоваться. Судя по всему, эта ведьма работала не одна. Чертовка так и не призналась, кто из них главный. Пока подельники не пойманы, ты в своей хижине как жирный пушистый заяц перед носом голодного волка. - сказал Эшфорд.

«Дитя мое», - заскрипел голосом отец Тюмпай, - «остаешься ли ты верна своим черным богам? Или признаешь власть двух богинь? Ветны Светлой, что дарует жизнь всему на земле и Дармидии, нашей последней подруги, что ведет нашу душу на небо».

«Оставь себе своих богинь. Я в них не верю», - без особого интереса вздохнула осужденная.

По толпе прокатился ропот осуждения. Как можно? Теперь ей закрыта дорога на небо навсегда.

«В пустоте небытия растворится душа твоя, - сказал священник. После чего все же милосердно из чаши надпил вина и благословляющее плюнул ведьме в лоб. Несколько бордовых капель прокатилось по униженному лицу.

Процедура эта и мне не нравилась. В дни молельные в Эдернию я старалась не заходить.

- Не обманывайся ее видом, – продолжил Блэкторн, его голос звучал назидательно, как на уроке. – Ведьма ничего не чувствует. Ни боли, ни страха, ни жалости. У них нет сердца. Вместо него – камень. Этот жалкий вид - это лишь маска. Представление. Чтобы разжалобить палачей, толпу. Чтобы выиграть время. А потом…

Он наклонился чуть ближе, понизив голос до доверительного, но леденящего шепота.

- А потом убить здесь всех. Превратить хоть взрослых, хоть детей в тех самых чудовищ.

Его взгляд метнулся к краю толпы, где стояла женщина с двумя малышами, испуганно жавшимися к ее юбке.

- Жаль вон их. Им бы не видеть такого. Зачем вообще мать их притащила сюда?

Cлова инквизитора, такие уверенные, такие бесчеловечные, обожгли сильнее огня.

- Даже комар, которого ты прихлопнул, что-то чувствовал в последний миг, – вырвалось у меня, голос дрогнул, но не сломался. – Страх. Боль. Желание жить. Ты думаешь, она… она не чувствует?

Я не посмотрела на него, уставившись на женщину у столба. Она подняла голову, плюнула в след священнику, что на нее плюнул. Ее губы шевелились, беззвучно что-то выкрикивая. В глазах горел тот самый огонь – ненависти, отчаяния, но и жизни. Огромной, неукротимой жизни, которую вот-вот погасят.

Эшфорд вздохнул.

- Разве ты не понимаешь, Тея? – в его голосе впервые прозвучало раздражение, нетерпение. – Мы ведем войну. Невидимую, но оттого не менее жестокую. Они – он резко кивнул в сторону столба, – нападают. Подкрадываются ночью. Калечат души и тела невинных. Превращают крестьян в чудовищ, как пастуха или сына кузнеца. Разве ты забыла, во что превратили того парня? Во что он мог превратить тебя или твою подружку?

Взгляд инквизитора впился в меня, требуя ответа, подтверждения его правоты.

- А мы? Мы лишь отбиваемся. Ловим их. Обезвреживаем. Пресекаем зло. Что ты предлагаешь? Сдаться? Поднять лапки вверх? Пустить их в свои дома, к своим очагам? Чтобы они творили здесь, что хотят?

- Но вот так? – прошептала я, чувствуя, как подступают слезы – слезы ярости и беспомощности. – Так жестоко? Сжечь заживо? Это варварство!

Я вспомнила запах гари, который всегда витал над городом после «очищений». Вспомнила крики. Никогда не видела самой казни, но слышала. Этого было достаточно.

- Жестоко? – Эшфорд усмехнулся, коротко и беззвучно. – А что они делают, Тея? Разве не жестоко то, что они творят? Ты же сама видела, во что превратила ведьма пастуха! Он был почти зверем! Он мог убить. И убил бы, если бы его не остановили.

Голос мужчины стал жестче, холоднее.

- Огонь – единственное, что их останавливает. Очищает. Это не жестокость. Это необходимость. Суровая, но справедливая. Как ампутация гниющей конечности, чтобы спасти все тело.

Толпа загудела сильнее. К столбу подошли люди с факелами. Ведьма замерла, ее глаза расширились. Я увидела, как по ее грязной щеке скатилась слеза. Одна. Потом вторая. Не театр. Не маска. Страх. Настоящий, животный страх смерти. И боль от веревок, от побоев.

Кажется ее губы шепнули «стойте, не надо», но ее голос потонул в реве толпы.

- А среди людей что, убийц нет? – спросила я тихо, но четко, поворачиваясь к нему наконец. Мои глаза встретились с его серыми безднами. – Людей, которые режут, насилуют, грабят? Их тоже сжигают?

Эшфорд нахмурился.

- Это уже не моя проблема, Тея. Ведьмы – вне закона человеческого и божественного. Они – порча на теле мира. Их уничтожают. А убийцы, насильники, воры… это дело жандармов и светского суда.

Мои слова до него не дошли.

- Сравнивать их нельзя, - уверенно сказал мужчина.

- Но ведь люди тоже не идеальны, – настаивала я, чувствуя, как гнев придает сил и не понимая сама, зачем я все продолжаю с ним спорить. – Они тоже творят зло. Иногда страшнее, чем…

Я чуть не сказала «чем мы», но поправилась.

- …чем то, в чем обвиняют ведьм. Почему к ним один подход, а к ведьмам – другой? Почему для ведьм нет суда, только костер?

- Потому что их зло – иного порядка! – его голос зазвенел, как сталь. В глазах вспыхнул знакомый холодный огонь. – Потому что они продали душу! Потому что они не люди! Они – слуги тьмы, порождения хаоса! Их нельзя судить, как людей. Их можно только уничтожить.

Эшфорд сделал шаг ко мне.

- Твоя наивность опасна, Тея. Она ослепляет тебя. Ты видишь слезу и не видишь кинжала за пазухой. Видишь синяк и не видишь десятков жизней, которые она сломала своими чарами.

На помосте судья закончил чтение. Он махнул рукой. Люди с факелами шагнули к вязанке хвороста и соломы, сложенной у подножия столба. Толпа затихла, затаив дыхание. Наступила зловещая тишина, нарушаемая только треском факелов. Ее глаза, полные ужаса, метались по толпе, ища спасения, которого не было.

Я тоже мучилась, потому что не могла ей ничем помочь. Но что мои страдания в сравнении с тем, что она испытает? Слезы собрались в глазах. Я постаралась их смогнуть.

- Смотри, – прошептал Эшфорд, его голос был жестким, как приказ. – Смотри и запомни. Вот цена их зла. И цена нашей победы.

Я не смогла. Не смогла смотреть. Отшатнулась, как от удара. Не от него, а от всей этой сцены – от его слов, от его ледяной убежденности, от предстоящего ужаса.

- Нет, – выдохнула. – Я не стану.

Повернулась и почти побежала, расталкивая толпу, не обращая внимания на ворчание и толчки. Корзина билась о бедра. Запахи рынка – хлеба, фруктов, кожи – смешались с запахом дыма, который уже начал подниматься от подожженного хвороста. Пахло смертью.

Я бежала, не видя дороги, пока не вырвалась за пределы площади, в узкую, темную улочку, где пахло помоями. Прислонилась к холодной каменной стене, закрыв лицо руками. Дрожь пробегала по всему телу.

Не только от страха. От глубины пропасти, которая открылась между мной и Эшфордом. Он был по ту сторону костра. С палачами. С судьями. С теми, кто видел в моей сестре по крови только монстра, подлежащего уничтожению. Но я ведь и сама догадывалась. Потому и пряталась от него все эти дни.

Мир Блэкторна был черно-белым: Добро и Зло, Инквизитор и Ведьма, Жизнь и Смерть. В моем мире были оттенки. Была боль. Была сила, которую можно было использовать по-разному. Была жалость. И любовь к жизни – как к своей, так и к чужой.

Его слова «они не чувствуют» звенели в ушах. Я чувствовала. Чувствовала всё – и боль той женщины, и страх, и его холодную жестокость, и свое собственное бессилие. И этот разрыв, эту рану, которая только что открылась между нами, и казалась глубже и страшнее любой пропасти.

То, что было между нами на берегу реки – то притяжение, та искра – казалось теперь далеким, наивным сном. Нас разделял не просто костер. Нас разделяла сама суть нашего существования, наше понимание мира.

Он охотник. Я – дичь.

И никакие поцелуи, никакое спасение из воды не могли изменить этой простой, ужасной истины.

За моей спиной, со стороны площади, донесся первый, душераздирающий вопль. Потом еще. И еще. Крики толпы слились в единый гул. Запах гари стал гуще, насыщенней.

Оттолкнулась от стены и пошла прочь. Быстро. Не оглядываясь. Унося с собой тяжелый груз страха и одиночества. Город, еще недавно шумный и живой, теперь казался чужим и враждебным. Как и весь мир, в котором инквизитор Эшфорд вершил свой «порядок».