Глава 21

Просыпаюсь от слишком яркого солнца, которое светит мне прямо в лицо. Морщусь недовольно, но открываю глаза, встаю и одеваюсь – мама не любит лежебок и лентяев, и если не хочу нарваться на утомительную лекцию, лучше поторопиться. Платье непривычно широко в талии и облегает совсем не так, как раньше, но о причинах задумываться некогда.

Ополаскиваюсь ледяной водой, чтобы прийти в себя, а затем бегу на кухню. Мама уже достает из печи сковороду со скворчащей яичницей, водружает ее в центр столешницы и командует:

- Налей всем молоко.

Стол сервирован на троих. Озадаченно хмурюсь:

- А бабушка завтракать не будет?

- Нет. Она лунную траву пошла в горы собирать. Раньше чем через пару недель не появится.

- А чего она меня с собой не позвала?

- Ну вот когда вернется, спроси у нее.

- Ладно.

На кухню заходит папа. Смотрит на меня со странным выражением в глазах, а затем тихо приветствует:

- Доброе утро, золотце. Как себя чувствуешь?

- А как она должна себя чувствовать? – вскипает мама. – Все у нее хорошо. Садитесь – еда стынет.

Возвращаю крынку молока в холодильный шкаф и принимаюсь за завтрак. Дождавшись, пока тарелки опустеют, собираю их и мою посуду.

- Сегодня в лавку не поеду, - сообщает мать. – Будем делать сборы от простуды – пора готовиться к осени.

- Хорошо, - киваю я.

Протерев тарелки и расставив их на сушилке, отправляюсь в лабораторию, где тут же получаю ступку, пестик и несколько корней имбиря. От острого запаха начинают слезиться глаза, но стараюсь не обращать на это внимания. Закончив, перекладываю получившуюся кашицу в плошку и протягиваю матери, а взамен получаю листья малины, которые нужно мелко нарезать.

Возимся до самого обеда, а потом возвращаемся на кухню. Пока мама жарит мясо и варит кашу, нарезаю овощи для салата.

Во время еды ловлю на себе странные взгляды папы. Словно… словно он в чем-то виноват, или хочет мне что-то сказать. Но когда мама возвращается в лабораторию, оставив меня разбираться с грязной посудой, папа так ничего и не произносит.

Увидев, что вода в кадке заканчивается, подхватываю пустое ведро и бегу во двор к колодцу. Поднимая жестяное ведро, предназначенное для забора воды, удивляюсь: кажется, будто оно непривычно легкое. Думаю даже, уж не прохудилось ли, но нет – вода переливается через край. Подхватываю ведро и, не рассчитав, практически опрокидываю – такое чувство, словно я внезапно стала гораздо сильнее, чем была всю жизнь. Остаться сухой получается чудом – в последний момент отскакиваю, сама поражаясь своей прыти. Приходится добирать разлитую половину и уже после этого нести воду домой.

На кухне меня встречает недовольная мама, которая сразу же начинает ворчать, что я шляюсь непонятно где, а ей, между прочим, помощь нужна. Привычно не обращая внимания на ругань, возвращаюсь вместе с ней в лабораторию, где мы до позднего вечера продолжаем изготавливать лекарство от простуды. От моей помощи с заговариванием состава мама отмахивается и велит мне привести помещение в порядок.

На удивление никакой усталости не ощущаю. Не болит натруженная спина, не чувствуется тяжесть в мышцах. Это очередная странность, потому что раньше целый день в лаборатории давался мне гораздо сложнее.

Ужинаем без папы – он обычно в такое время уже спит, а потом отправляемся по комнатам.

Глядя на ярко сияющую луну, чувствую смутное беспокойство. Словно я забыла о чем-то важном. Жизненно важном. Но как ни пытаюсь, вспомнить, о чем именно, не получается.

Озадаченно осматриваюсь по сторонам, но все как всегда: стол с настольной лампой, ковер с оранжево-коричневыми узорами, белые стены, платяной двустворчатый шкаф, покрывало, собранное из лоскутков. Ничего необычного, ничего неправильного. Откуда тогда тревога?

Единственным разумным объяснением кажется то, что бабушка отправилась собирать травы в одиночестве. Но она очень сильная и опытная ведьма, в горах именно она - самый страшный хищник. Ни одно животное на нее не нападет – инициированную ведьму хранят духи природы, следят, чтобы в их владениях ей ничего не грозило. Люди тоже не страшны: леший или водяной присмотрят, отведут беду. Это в городе еще есть варианты, да и то не для ведьмы, вошедшей в полную силу.

Может, мама утаила, что бабушке грозит какая-то опасность? Может, она заболела? Мысленно представляю образ бабушки, и сердце наполняется любовью и умиротворением. Нет, с бабушкой все совершенно точно в порядке. Тогда в чем же дело?

Долго ворочаюсь без сна, пытаясь понять, что же не так, а потом все-таки засыпаю. Снится что-то непонятное, но очень важное. Проснувшись, пытаюсь ухватить ускользающие образы, тянусь за ними, но так и не получается.

Заметив на вчерашнем платье несколько пятнышек, застирываю их, а потом лезу в шкаф за новыми вещами. Судя по всему, мама сегодня собирается продолжить варить зелья от простуды и лучше выбрать платье с узкими рукавами, которые не придется подворачивать. Искомое обнаруживается не сразу, но все-таки с довольной улыбкой выуживаю зеленое платье в мелкий цветочек. Левая рука проскальзывает без помех, а вот с правой что-то не так. Сетую на то, что поленилась расстегнуть пуговицу на манжете, и подношу запястье поближе к лицу, надеясь понять, что мешает.

Судя по складке, я забыла снять браслет. Озадаченно хмурюсь, поскольку не помню, чтобы его надевала, и все-таки расстегиваю пуговицу. Просунув руку, удивленно распахиваю глаза – никакого браслета на запястье нет. Ощупываю пальцами, и они наталкиваются на невидимую полоску металла. Сердце начинает биться быстрее от тревоги, смешанной с радостью.

Хмурюсь. Обращаюсь к помощи воздушных духов, пытаясь посмотреть их глазами на происходящее, и хмурюсь еще больше – чувствую вокруг себя нити заговоров, оплетающих меня, словно паутина.

Прислушавшись к силе, нахожу свою Ведьминскую Книгу, запрятанную на самую высокую полку под ворохом одежды, беру ее в руки и мысленно прошу показать мне очищающий заговор. Вливая силу в слова, шепчу:

- Черному злу отдам я траву, а добру подарю красоту. Все наговоренное, злобой утаенное в дремучий темный лес снесу. Куст терновый в том лесу полью, пусть он все наговоренное и злое в себя вберет, а от меня, Арьяны, пусть все скверное и нехорошее навсегда в землю уйдет. Да будет так!

Стоит последним словам отзвучать, воздух вокруг меня сгущается, а затем мгновенно светлеет. Краски окружающего мира становятся ярче, а с груди словно исчезает невидимый, сдавливающий ее обруч.

На руке проявляется браслет из белого золота, и вместе с его ярким, нестерпимым блеском ко мне возвращаются утраченные воспоминания. От лавины мыслей пошатываюсь, виски прошибает болью, спина мгновенно покрывается холодным потом.

Вспоминаю, что я инициированная ведьма. Я поступила в Академию Магии. Встретила там любимого. В памяти всплывают широкие надежные плечи, высокие скулы, светло-ореховые глаза. В правом ухе три серьги: изумруд, бриллиант и маленькая фигурка дракона. Чуткие пальцы, умеющие быть такими нежными и дарить наслаждение.

Память возвращается, а вместе с ней растет гнев.

Как только мать посмела сделать со мной такое?! А я? Как могла быть настолько неосторожной? Не ожидала, что она так поступит, но ведь могла бы догадаться! Не заметила сонную траву в напитке, не разглядела злость в ее лживых глазах, поверила в то, во что очень хотелось поверить…

Не паниковать. Только не паниковать. И не спешить! По порядку, по-очереди, осторожно, ниточка за ниточкой.

Спиритус! Мой крыс, где он?

Мысленно тянусь по ниточке, которая нас связывает. Поднимаюсь и бесшумной тенью (спасибо тренировкам) несусь на чердак. В центре пыльной комнаты стоит клетка, а в ней беспомощно лежит мой крыс. Ключ от клетки рядом, так что открываю замок и беру на руки питомца. Прислушиваюсь к его дыханию и убеждаюсь в том, о чем говорит наша связь – слава Богам, жив! Одурманен, но жив.

А где Рейнир?

Укладываю ладонь на браслет и холодею: он далеко, и ему сейчас очень плохо.

Чувства выходят из-под контроля. Злюсь так сильно, как никогда не злилась за всю свою жизнь. Ярость настолько сильна, что в какой-то момент словно вымораживает меня изнутри. Все становится кристально понятным.

Спускаюсь по лестнице и отправляюсь в родительскую спальню. Распахиваю дверь. Отец смотрит на меня с недоумением, а вот мать… в глазах матери я вижу понимание. Шиплю, вкладывая в каждое слово силу:

- За то, что посмела использовать силу не во благо, а во зло; за то, что возомнила себя вершителем судеб; за то, что поставила на первое место мелочные желания и эгоизм – проклинаю тебя! Не будет больше у тебя силы! Не будет больше у тебя власти!

Раздается рокот небес. Фигура матери окутывается дымкой, а когда она тает, вместе с ней тает и сила, данная ведьме от рождения. Она растерянно открывает рот, не веря в происходящее, я же криво улыбаюсь, и от моей улыбки мать вздрагивает.

- Дочка! – жалобно произносит отец. – Прости ее, прости!

Перевожу на него взгляд, он ежится. Качаю головой:

- Если ведьма начинает использовать силу во вред, она недостойна называться ведьмой. Не нам решать чужие судьбы. Она ведь наложила на тебя заклинание молчания, я же вижу. Обрекла тебя скрывать то, что она натворила. Я теперь понимаю: то чувство, которое я не смогла распознать раньше в твоих глазах, было мукой. Ты ведь хотел мне рассказать о том, что она натворила, но не мог!

Отец опускает взгляд. Я права: ему нечего мне возразить.

Глядя на побелевшую мать, усмехаюсь:

- Надеюсь, жизнь без силы научит смирению и вправит тебе мозг. Даже не думай о том, что кто-то сможет снять мое проклятье – я лишь озвучила волю духов. Они больше не хотят тебе помогать. Они считают, что ты больше их не достойна… Я не хочу видеть тебя на своей свадьбе. Я все еще останусь твоей дочерью, но мне понадобится время, чтобы попытаться тебя понять и простить. А до тех пор не хочу тебя видеть!.. Где мои вещи?

Она пытается что-то произнести, но под моим взглядом осекается, бледнеет еще больше и показывает пальцем в сторону шкафа:

- На верхней полке.

В тканевом тюке обнаруживаю и свою одежду, и меч, и зелья, и все мелочи, которые взяла в дорогу. Удовлетворенно киваю:

- Хорошо. Я сейчас очень злюсь, поэтому будет здорово, если ты добровольно расскажешь о том, что сделала с Рейниром.

- Я… - во взгляде матери появляется испуг.

- Говори!

- Я нашептала на него забвение и отворот.

Чтобы не взорваться, делаю несколько медленных вдохов и выдохов. Отгоняю панические мысли и напоминаю себе, что раз я смогла почувствовать его через браслет, он как минимум жив. Страшно за него так, как никогда не боялась за себя.

- Доченька… - ласково произносит папа.

Прерываю его:

- Молчи! Я сейчас злюсь так сильно, что мне сложно держать эмоции под контролем. Не понимаю, как ты с ней живешь под одной крышей! Молчи! Я не готова сейчас обсуждать хоть что-то… Не иди за мной.

Разворачиваюсь и бегом возвращаюсь в свою комнату. Переодеваюсь в дорожный брючный костюм, накидываю на плечи плащ, а затем, перебрав вещи и зелья, избавляюсь от того, без чего могу обойтись. Заглянув на кухню, заворачиваю в тряпицу кусок сыра, сушеное мясо и хлеб. Кладу еду в сумку, выхожу во двор, укладываю ладонь на браслет и обращаюсь к помощи духов:

- Помогите мне, пожалуйста, побыстрее добраться до любимого.

Ко мне устремляются воздушные духи, а затем, образовав вокруг меня смерч, быстро переносят через луг и реку. Возле лесной кромки бережно опускают меня на землю перед кабаном, который носом достает до моего подбородка, а его клыки по длине едва уступают мечам. Не пугаюсь – каким-то образом понимаю, что он помощник Лесного Хозяина, и именно на нем мне предстоит продолжить путь.

Стоит только сесть на кабана верхом и стиснуть бока ногами, он бросается в лес, мастерски огибает деревья, перепрыгивает через рытвины и овраги. Окружающий мир проносится мимо так быстро, что не успеваю ничего рассмотреть. Посылаю животному волну благодарности, одновременно указывая ему направление, в котором находится Рейнир.

Когда до заката остается около часа, кабан плавно останавливается, показывая своим видом, что мне нужно слезть. С сожалением повинуюсь, чувствуя, что как бы я ни хотела продолжить путь, прямо сейчас это сделать не получится, поскольку сил не остается даже на то, чтобы стоять, не говоря уже о том, чтобы попробовать пройти хоть немного пешком.

Воздушные духи подхватывают меня и осторожно переносят под разлапистую ель, ветви которой касаются травы, образуя зеленый шатер. Из земли начинает прорастать мох и останавливается, лишь достигнув высоты мне по колено и размера, достаточного для сна.

Отламываю Лесному Хозяину щедрый кусок хлеба, напитываю его своей силой и осторожно укладываю на усыпанную иголками землю:

- Благодарствую за заботу. Пока я могу отблагодарить тебя лишь подарком, но как только найду своего мужа, мы вернемся сюда и поможем, чем скажешь.

Чувствую волну одобрения и заверение, что ему ничего от меня не нужно. Он рад помочь. Улыбаюсь: мне это очень приятно, но я привыкла платить за добро добром.

Свернувшись клубочком, обхватываю колени руками и даю волю слезам. Даю волю страху, что мамины заговоры могли привести к чему-то непоправимому.

Спиритус вылезает из сумки и начинает пищать что-то успокаивающее, а потом просто трется своей мягкой шерсткой о мой подбородок. Убираю его от лица и прижимаю к груди, словно плюшевую игрушку. Понимаю, что он беспокоится, но мне сейчас просто жизненно необходимо выплеснуть хотя бы часть накопившегося напряжения.

Утром, хоть аппетита нет совершенно, плотно завтракаю и кормлю крыса. Понимаю, что если свалюсь от слабости, ничем своему любимому помочь не смогу. Прикасаться к браслету страшно, но сделав это, испытываю огромное облегчение: он жив. Чувствую, что с ним не все в порядке, но он хотя бы жив.

Как только выхожу из своего временного убежища, ко мне подбегает кабан и подставляет спину. Сажусь на него и, не убирая руки от браслета, мысленно указываю направление.

Сквозь чащу проносимся так же быстро, как и вчера, а потом кабан немного снижает темп – в этих местах могут быть люди, и он не желает им навредить. Хоть мне и хочется побыстрее оказаться рядом с любимым, соглашаюсь, что рисковать чужими жизнями ради этого не стоит.

Увидев промелькнувшее лицо селянки, которая, судя по корзине, отправилась в лес за грибами, улыбаюсь. Становится интересно, поверит ли она своим глазам или спишет на то, что ей показалось? Возникает мимолетное желание увидеть ее лицо, и тут же передо мной на мгновение появляется ровная водная пленка, в которой получается рассмотреть ошарашенное лицо курносой женщины. Она очень похожа на рыбу, которую вытащили из воды: глаза вытаращены, а рот широко открыт. Благодарю духов и немного корю себя: сейчас я так тесно с ними связана, что они улавливают малейшие мои желания, и кажется глупостью тревожить их из-за таких пустяков.

Кабан останавливается к вечеру, сгружая меня на пригорке перед очередной могучей елью. Забравшись под сень ее ветвей на специально выращенную для меня лежанку, кормлю крыса, ужинаю и смотрю на широкую бурлящую реку, до которой от подошв моих ног шагов двадцать. Замираю, пытаясь услышать комариный звон, но его нет. Звук текущей воды, шелест ветра в кронах, птичьи голоса, треск веток под лапой какого-то крупного зверя - есть, а привычного мне звона комаров – нет. Чувствую усмешку лесного хозяина, и в моей голове раздается тихий мягкий голос:

- Для такой гостьи, как ты, хочется сделать все возможное, чтобы было приятно.

Благодарю и, напитав хлеб своей силой, оставляю подношение на земле.

Сплю крепко и просыпаюсь с первыми лучами солнца. Кормлю крыса, перекусываю сама, а потом иду к реке.

В голове слышится: «Иди». Не слово, скорее посыл. Не раздумывая, подхожу к водной глади и ступаю в воду. Вернее, я думаю, что в воду, но речные духи подхватывают мои ступни, не позволяя обуви намокнуть, и несут через реку. В этой ситуации меня удивляет только то, что я не удивляюсь происходящему. Словно откуда-то знаю, что так будет. Словно все совершенно нормально. Словно чувствую мир вокруг настолько хорошо, что стала его частью.

Стоит мне ступить на противоположный берег, из леса выходит олень с короткой серебристой шерстью, которому я едва достаю макушкой до туловища. Он сгибает передние ноги, чтобы я могла забраться, а стоит усесться поудобнее и положить руку на браслет, несется вперед.

Мелькает мысль, что сейчас происходит что-то неправильное. Не должна я воспринимать как само собой разумеющееся то, что почему-то не просто слышу или вижу духов, но теперь они словно мое продолжение. Но сколько ни пытаюсь найти в себе страх или неуверенность, не получается.

К обеду олень вылетает на равнину и останавливается – он лесной дух и не может мне помочь вне леса. Зато спустя минуту над головой мелькает тень, отбрасываемая гигантским, размером с дом, орлом. Птица снижается и предлагает взобраться на нее. Откуда-то понимаю, что она не обычное ездовое животное и сесть нужно у основания шеи, подобрав под себя ноги. Так и поступаю. Птица отталкивается от земли и взмывает ввысь. Ветер нежно ерошит мне волосы, и кажется, будто воздух расступается, чтобы нас пропустить.

Орел пролетает несколько горных гряд, а потом идет на снижение. Вскоре могу различить узкую расщелину, а на самом ее дне золотистое, словно изломанное тело дракона.

Почувствовав мое волнение, птица ускоряется, и расстояние между мной и драконом моментально сокращается. Не забыв поблагодарить духа, спрыгиваю с него и бегу к Рейниру. К счастью, хоть он и без сознания, но грудь вздымается ровно. Сперва начитываю на него очищающий заговор, а потом обнимаю его за морду и, наполнив голос силой, зову:

- Рейнир! Рейнир! Вернись ко мне! Я жду…

Морда окутывается туманной дымкой, и точно такая же дымка окутывает дракона целиком. Через удар сердца она развеивается, и на месте огромной рептилии вижу своего парня, который садится и начинает взволнованно и напряженно осматриваться. Успокаивается, лишь найдя меня глазами.

Подхожу к нему, сажусь рядом и обеспокоенно спрашиваю:

- Как ты? Что-нибудь болит?

- Где я? – вместо того, чтобы ответить на мои вопросы интересуется он.

- В горах, - отвечаю я. – Мы поехали к моим родителям, но я недооценила упертость своей матери и то, что она по-прежнему считает, будто я ребенок. Она тебя заколдовала, вот ты и понесся подальше от ее дома. Видимо, посыл матери был настолько силен, что тебе захотелось оказаться от нее подальше как можно быстрее, вот и превратился. А потом, скорее всего, просто свалился от усталости.

- Это похоже на правду, - осторожно кивает Рейнир. – С тобой все в порядке?

- Да. А ты как?

- У меня сломана правая рука, трещина в ребре и сотрясение. Когда ты это рассказывала, я вроде бы вспомнил то, о чем ты говоришь, но все равно произошедшее словно в тумане… Я рад, что ты не пострадала.

- Злишься?

- Это же твоя мама. Как я могу на нее злиться?

- А вот я очень даже могу! Она недостойна быть ведьмой! Как она смела так с тобой поступить?!

- Просто она тебя очень любит и боится потерять, - на его губах мелькает мимолетная улыбка.

- Странная у нее любовь. Нельзя относиться к любимым, как к собственности!.. Не возражаешь, если я тебя подлечу?

- Это тебе не навредит?

- Нет.

- Тогда не возражаю.

Призываю духов и напитываю их силой, чтобы они, умеющие менять размер и плотность, сложили правильно кости, разорвавшиеся и травмированные ткани, а потом передали в них мою силу. Чтобы увеличить эффект, шепчу слова заговора:

- Шла русалка лесной дорожкой, оцарапала нежную ножку, а из ранки той да не кровь-руда, а из ранки той да чиста вода. Да чиста вода та ручьем текла, да по всей земле та вода прошла. Да на остров тот, да на тот Буян, на Буяне том да высок курган. На кургане том камень-алатырь лежит во всю ширь. Не поднять его, не свернуть его, пока род людской на земле живет. Как под камень тот утекла вода, а за ней болезнь навсегда. Ныне и присно и от круга до круга! Тако бысть, тако еси, тако буди!

Вместе с последним словом, воздух вокруг Рейнира на мгновение вспыхивает. А когда гаснет, парень удивленно произносит:

- Больше у меня ничего не болит! Спасибо.

- Прости, пожалуйста, что все так вышло.

- Тебе не за что извиняться. Мы не можем отвечать за поступки других. Но, признаться, знакомство с тещей я представлял себе совсем не так.