Глава 2

После вчерашнего триумфа в кафе я просыпаюсь в потрясающем настроении. Солнце светит специально для меня, птички поют мне серенады, а мое отражение в зеркале выглядает как реклама дорогого крема для лица. Я — живое доказательство того, что боги все-таки существуют и иногда создают шедевры. Сегодня у нас лекция по психологии массовых коммуникаций — одна из моих любимых. Не потому, что предмет интересный, а потому, что профессор Кротов — старый козел, который откровенно пялится на мою грудь, когда я задаю вопросы. Мужчины так предсказуемы! Дай им возможность поглазеть на красивую женщину, и они готовы поставить любую оценку. Вхожу в аудиторию как королева на бал. Мои каблуки отстукивают ритм власти по линолеуму, волосы развеваются как в рекламе шампуня, а улыбка — как у Моны Лизы, только гораздо красивее. Все головы поворачиваются в мою сторону, как подсолнухи к солнцу. Занимаю свое обычное место в первом ряду — королева должна быть на виду. Вика и Настя садятся рядом, как верные придворные дамы. — Ира, а Лена сегодня не пришла, — шепчет Настя, оглядывая аудиторию. Я тоже оборачиваюсь. Действительно, привычного силуэта слона в углу не наблюдается. Место, где обычно располагается наша местная достопримечательность, пустует. — Наверное, стыдно показаться после вчерашнего, — усмехаюсь я. — Или застряла в дверях общежития. С ее габаритами всякое может быть. Девочки хихикают, а я чувствую приятное тепло в груди. Вот это называется — оставить след в человеческой душе. Правда, след получился как от гусеничного трактора, но какая разница? Кротов начинает свою лекцию про влияние СМИ на общественное сознание, и я включаю режим "внимательной студентки". То есть изображаю заинтересованность, периодически кивая и делая умное лицо, а сама думаю о своих планах на выходные. И тут в аудиторию входит... это. Маленькая, сморщенная, как печеное яблоко, старушка в темном платке и старомодном пальто. Она выглядит так, словно сбежала из музея народного быта или с картины Репина. Типичная деревенская бабка, которая до сих пор доит коров и верит в домовых. — Извините, — говорит старушка профессору голосом, который звучит как скрип старых половиц. — Можно мне забрать внучку? Семейные обстоятельства. Кротов смотрит на нее с недоумением, а я с интересом. Чья же это бабуля? Неужели у кого-то из наших есть такие колоритные родственники? — А как зовут вашу внучку? — спрашивает профессор. — Елена Короткова, — отвечает старушка, и ее черные глазки-бусинки начинают сканировать аудиторию. А-а-а, так это бабушка нашей Лены! Ну конечно, генетика никого не обманешь. Видимо, склонность к избыточному весу передается по наследству вместе с отсутствием вкуса в одежде. — Елены сегодня нет, — сообщает Кротов. — Возможно, она заболела. — Заболела? — старушка качает головой. — Нет, она не заболела. Она просто не смогла сегодня прийти. После вчерашнего. И тут ее взгляд останавливается на мне. Секунду она смотрит молча, и я чувствую странное неудобство. Глаза у старухи какие-то... неправильные. Слишком молодые для ее лица, слишком проницательные, слишком знающие. — Это вы вчера так развлекались с моей внучкой? — спрашивает она, и в ее голосе появляются стальные нотки. Вся аудитория поворачивается ко мне. Я чувствую себя главной актрисой в спектакле, только пьеса какая-то не та. — Извините, но я не понимаю, о чем вы говорите, — отвечаю я с невинной улыбкой. — Мы просто общались с Леной. Дружески. — Дружески? — старушка делает несколько шагов в мою сторону, и почему-то кажется, что температура в аудитории упала на несколько градусов. — Интересное у вас понимание дружбы. — Бабушка, может, не стоит... — начинает Кротов, но старуха его игнорирует. Она подходит ближе, и я впервые в жизни чувствую что-то похожее на тревогу. Не страх — я же не боюсь каких-то деревенских бабок! — но что-то определенно не то. — Знаете, девочка, — говорит старушка, останавливаясь прямо передо мной, — я прожила долгую жизнь. Видела много людей. Красивых и некрасивых. Добрых и злых. И знаете, что я поняла? Я молчу, потому что не знаю, что ответить. Обычно я всегда знаю, что сказать, но сейчас слова куда-то испарились. — Красота — это не то, что снаружи, — продолжает она, и ее глаза буравят меня насквозь, как рентген. — Красота — это то, что внутри. А внутри у вас, милочка, пустота. Красивая упаковка, а содержимое протухло. В аудитории воцаряется мертвая тишина. Даже Кротов перестал шуршать бумагами. — Простите, но я не позволю какой-то... — начинаю я, но старуха поднимает руку, и я неожиданно замолкаю. — Вы думаете, что имеете право судить других по внешности? — спрашивает она, и в ее голосе появляется что-то гипнотическое. — Думаете, что ваша красота дает вам привилегии? Что можно унижать тех, кто не соответствует вашим стандартам? — Я просто сказала правду, — пытаюсь оправдаться я, но голос звучит не так уверенно, как хотелось бы. — Если людям не нравится правда, это их проблемы. — Правда? — старушка усмехается, и эта усмешка похожа на лезвие ножа. — А правда в том, что вы — эгоистичная, жестокая девчонка, которая получает удовольствие от чужой боли. Правда в том, что под вашей красивой мордочкой сидит настоящее чудовище. Теперь я уже начинаю злиться. Кто она такая, чтобы так со мной разговаривать? Какая-то деревенская старуха, которая выглядит как пугало! — Послушайте, бабушка, — говорю я, поднимаясь с места. — Не знаю, что вам наговорила ваша внучка, но я не собираюсь выслушивать нотации от... от... — От кого? — спрашивает она, и ее глаза сверкают как угли. — От старой карги? От никчемной старухи? Договаривайте, не стесняйтесь. Я понимаю, что попала в ловушку. Что бы я ни сказала, будет звучать как подтверждение ее слов. — Знаете что, милочка, — говорит старушка, и вдруг ее голос становится странно мелодичным, как заклинание. — Я желаю вам понять, что такое быть на другой стороне. Чтобы узнать, о чем говорите, нужно походить в шкуре того, над кем смеетесь. — Что? — не понимаю я. — Пусть ваша красота станет вашим проклятием, — продолжает она, и воздух вокруг нее начинает как будто мерцать. — Пусть вы узнаете, каково это — быть объектом насмешек. Пусть почувствуете на себе ту боль, которую причиняете другим. Я смеюсь. Не могу удержаться. Это же абсурд! Какая-то полоумная старуха строит из себя колдунью! — Серьезно? — хохочу я, и смех звучит почти истерично. — Вы что, собираетесь меня заколдовать? Превратить в жабу? Может, еще и на метле прилетели? Но старушка не смеется. Она смотрит на меня с такой жалостью, что становится не по себе. — Смейтесь, смейтесь, — кивает она. — Завтра посмотрим, будет ли вам так же весело. — Ну да, конечно! — продолжаю я ржать, хотя внутри что-то неприятно холодеет. — А что, если не сработает? Вернете деньги за билет на спектакль? — Сработает, — тихо говорит старушка. — Обязательно сработает. Потому что справедливость — это единственная магия, которая всегда работает. Она поворачивается к выходу, но на пороге останавливается. — И помните, девочка, — говорит она, не оборачиваясь. — Чтобы разрушить проклятие, нужно научиться любить. По-настоящему любить. Не себя, а кого-то другого. Больше собственной жизни. И она уходит, оставляя за собой странный запах старых книг и засушенных трав. Несколько секунд в аудитории стоит тишина, потом раздается нервный смех. — Ну и театр, — говорит кто-то из задних рядов. — Видать, из психушки сбежала, — добавляет другой голос. Я тоже смеюсь, громче всех, но смех получается какой-то деревянный. Внутри сидит странное ощущение, как будто я съела что-то несвежее. — Ира, ты в порядке? — спрашивает Настя. — Ты какая-то бледная. — Да все отлично, — отвечаю я, хотя чувствую озноб. — Просто устала от цирка. Где этих старых клуш только находят... Остаток лекции проходит как в тумане. Я пытаюсь сосредоточиться на словах Кротова, но в голове крутятся слова старухи: "Чтобы узнать, о чем говорите, нужно походить в шкуре того, над кем смеетесь". Бред какой-то. Средневековое мракобесие. В XXI веке верить в колдовство — это же смешно! Но почему тогда мне так холодно? Почему руки дрожат, когда я записываю конспект? Почему чувствую себя так, словно за мной наблюдает невидимый взгляд? После лекции иду в туалет и смотрю на себя в зеркало. Все как обычно — идеальное лицо, безупречный макияж, роскошные волосы. Никаких изменений. Никакой магии. — Дура старая, — говорю я своему отражению. — Напугать меня решила. Да я таких бабок на смех подниму! Но вечером, лежа в постели, я долго не могу заснуть. В голове крутятся странные мысли, а в груди сидит непонятная тревога. "Пусть ваша красота станет вашим проклятием..." Какая чушь! Красота не может быть проклятием. Красота — это дар, благословение, билет в лучшую жизнь. Я не собираюсь из-за какой-то полоумной старухи портить себе сон. Я закрываю глаза и пытаюсь думать о приятном. О завтрашнем дне, о новых возможностях блистать, о том, как я буду рассказывать девочкам про сегодняшний цирк с бабушкой-колдуньей. Сон приходит медленно, тяжело, как густой туман. И снятся мне странные сны — огромные зеркала, которые показывают не то отражение, древние книги с непонятными символами, и черные глаза старухи, которые смотрят прямо в душу. А где-то на краю сознания звучит ее голос: "Завтра посмотрим, будет ли вам так же весело..." Но это же просто сон. Бред. Фантазии подсознания. Правда?