Глава 20

– Да как я ее найду-то? Черте где в тайге, где, может, и следов за столько лет не осталось? Да и что от той книги в земле за такое время сохранилось? – пробухтела я, отказываясь и взглянуть на Данилу.

Родич новый, блин. Явился не запылился, и ему уже всю семейную историю выкладывают, а мне, значит, за всю жизнь никто и не подумал. Ясное дело, что надеялись – никогда у меня не выстрелит генетика наша волшебная. Вот интересно, маме когда все рассказали?

– Люськ, ничего с книгой не будет, она же не просто зарыта, а схоронена и магией хранима. – А вот он пялился на меня, как ничего и не случилось, и болтал. – И никому ее не взять, кроме тебя, раз сила рода в тебе.

– Ну и в тебе теперь, выходит, тоже, – не сумев скрыть язвительность, указала я. – Ты вон книгой Рогнеды интересовался. Может, и эту решил захапать.

Глупая, детская какая-то обида на него никак не хотела отпускать, пусть рассудок уже и принял реальное положение вещей. Вопрос вот почему. Почему каждый раз подтверждение, что у Данилы к нашим взаимоотношениям исключительно меркантильный и взаимовыгодный подход, так царапало. Ведь взаимовыгодный. Ведь умом уже понимаю, что в этой новой среде обитания так и надо. Но все же…

– Пффф! Что во мне той силы по сравнению с тобой? И хоть твой трофей от Рогнеды, хоть эту вашу родовую книгу я смогу тронуть только с твоего, наследницы и владелицы, позволения.

– Так и есть, – подтвердила бабушка. – А найти найдешь, карта есть, мать моя мне передала, я твоей бы, как время бы пришло. Но вишь, как оно, тебе передам.

– А если там кто-то живет уже? Дома стоят. Мало ли! Сейчас города-поселки расползаются по заповедным раньше местам со страшной скоростью.

– Сила никому там поселиться не дала бы, – отмахнулась бабуля. – Вот только раньше, чем весна землю совсем разбудит, и трогаться в путь нечего.

– Да, – поддержал Лукин. Ну прямо спелись-сроднились, ты погляди! Не успел к родне примазаться и уже каждое слово бабули подхватывает. – Еще до белых мух можно было, но теперь нам по лесам шарахаться небезопасно. Нарваться можно или на девок вьюжниц, а то и вовсе на волков карачунских. А нам такого не надо. Мне уж точно.

– Никак совесть нечиста, ведьмак? – усмехнулась недобро неизвестная мне версия моей доброй бабули.

– А у кого она кристально чиста? – задрал он темную бровь. – Покажете такого навскидку?

– А почему твоя бабушка силу-то сковала? – вернула я беседу в информационное русло.

– То из-за любви горемычной ее случилось да предательства злого, – вздохнула рассказчица и покосилась на маму. – Был у бабушки Доляны парень, зазноба сердечная первая и единственная. Ладимиром его кликали, и дедом он мне приходился, а тебе, значит, прапрадедом. С самого детства они вместе, в соседях жили, родители о свадьбе, как время пришло, сговорились. Поженились, жили душа в душу, родилась у них дочь первая, да сила прибрала ее. А потом и мама моя на свет появилась, Зарена. Но тут времена смутные в стране приключились, и Ладимир едва ли только на дочь поглядеть успел и ушел с отрядом прохожим казаков воевать. А вернулся он через два года и совсем другим человеком. В командиры выбился, да только как подменили его. Злобный стал, алчный, и жестокостью так и разило от него. Не приняла его такого ни сама Доляна, ни сила ее, а Ладимир рассвирепел. Народ, даже родню свою же на хуторе вместе с солдатами своими порубили, кровью землю залили. А жену с дочерью силком в обоз погрузили со скарбом и с собой повез. Он про то, на что сила Доляны способна, лучше чем кто-либо знал. Знал, что и исцелять она может даже если при смерти кто, но и губить ей народ легче легкого. И собирался ее использовать, чтобы возвыситься да богатеть. Тогда таких вот, мечтающих стать царьками местного пошиба в раздираемой распрями стране, хватало. Вот и он задумал побольше солдат с собой сагитировать, да банду большую сколотить и над округой властвовать. Привез он семью в полк, где служил, а язык за зубами не удержал. Дошел слух о Доляне и ее способностях до начальства его, а от них еще выше и выше. Расстреляли за попытку мятежа глупого Ладимира, Зарену схватили и смертью тоже грозили, чтобы, значит, Доляну заставить теперь этим людям лихим служить. От страха за дочь обезумела она, дурная сторона силы прорвалась… ну и не стало тех людей. Но поняла Доляна, что не оставят их с дочкой в покое, будут искать и пытаться всячески принуждать, использовать силу ее великую и все во зло. Забрала она дочь и сбежала обратно, да в родной земле силу свою и схоронила. Потом Зарену именем новым нарекла, Любой она стала, и добрым бездетным людям отдала, вроде как сгинула ее дочь. А сама сдалась тем чекистам, что по их следам пустились. Мучали они ее люто, никак не желали верить, что ушла из их лап загребущих мощь такая, чудом она выжила. В лагерь попала и освободилась только через пятнадцать лет, разыскать смогла кровиночку свою, но никогда они вместе не жили, боялись все, что следят и догадаются.

– Да уж, даром эту силу, похоже, язык не повернется назвать, – проворчала я, ощущая прилив бесконечной печали от рассказа. Я еще на свои обстоятельства житейские жалуюсь. – Ба, а может, ну ее нафиг? Вот зачем мне ее откапывать, впрягаться в такое?

– Нельзя, Люсенька, никак нельзя. Всполох-то тебя уже все одно захватил, а всполох это что, по-твоему?

– И что?

– Часть от целого, – буркнул Данила, нахмурившись явно озадаченно и совсем невесело. – Ох…фигеть можно. Часть.

– Это только часть? – опешила я.

– Так и есть, Люсенька, – кивнула бабуля. – Больше намного, чем у меня или у матери твоей, но часть.

– А у вас тоже… – я беспомощно переводила взгляд с мамы на бабушку. – Но я никогда не замечала…

– Тоже-тоже. Как, ты думаешь, я сразу ведьмака-то опознала?

– Я подумала, мама тебе по телефону сказала.

– Нет, сама я вижу. И кто нелюдь и кое-чего другое, но по мелочи. И, как думаешь, без всполоха маманя твоя бестолковка горемычная отца твоего приворожить смогла бы, да пятнадцать лет почти рядом удерживала?

– Ма-а-а?! – Я вытаращилась на нее в изумлении, а мама грустно улыбнулась и отвернулась к печке, мимолетно кивнув.

– Шибко уж она влюблена была в отца твоего чуть не с детского сада, вот и притянула, пусть и не нарочно. Разок пуговицу на рубашке ему пришить ей случилось, и все. А как у тебя, их первой живой дочери дела впервые женские начались, так та ее магия и иссякла. Такой порядок, Люсенок.

Иссякла, и он умчался от нее и от нас аж на другой континент, компенсируя пятнадцать лет неволи? Что же, наверное, я начинаю папу понимать.

– Так что да, у всех нас по капельке, по частичке есть силы, у Ленки вон разве что еще не проявила она себя, но она молодая еще. А твоя часть мало того, что не нашим мощью чета, так еще явно не самая лучшая. Ты думаешь, почему тебе надо от мужчин подпитываться? Нет в тебе целости без полной силы. Один голод давний и недобрый от того вырвался и до тебя добрался. Ведьма та проклятущая своим голодом тебя иссушить хотела, но что был ее голод, даже смертельный, по сравнению с могуществом голода силы нашего рода древнего.

– А… – я озадаченно заморгала, – то есть когда будет эта самая целостность, то я опасной в этом смысле быть для окружающих, в том числе и мужчин, перестану?

– О себе так-то в первую очередь думать надо, – фыркнул ведьмак, но по прежнему как-то без веселья. Что-то кажется мне, что он уже десять раз пожалел, что связался со мной и моей геморной недосилой.

– А вот тут не прав! – нахмурилась бабуля. – В том и отличие нашей природы от обычной ведьмовской. Вредить людям против нее.

– То есть если бы мой пра-прадед не накосячил и не стал мерзавцем, то они бы с Доляной жили бы себе до старости спокойно?

Выходит, мою мечту о нормальной жизни с одним человеком раз и навсегда рано перечеркивать безнадегой и видениями бесконечной череды одноразовых любовников?

– Так и было бы, – кивнула бабушка. – Сила свое прибрала у них уже.

Первенец, точно. Но как по мне стремно и жестоко. Вот же блин! Но живут же вон себе чайлдфри и ничего. У кого-то прихоть, а у меня суровая жизненная необходимость.

– А если у меня вообще не будет детей, то как все будет?

– Да как без детей-то, Люсь? – всплеснула бабуля руками.

– Ну я же не совсем без ума и сердца, чтобы под ним ребенка носить и знать, что он однозначно обречен.

– То наша плата, Люсенька. Роду нельзя дать затухнуть никак. Последние мы.

– Так, я на эту тему спорить не стану. Род там или не род, а такое решать за меня ни у кого права нет. Тема закрыта! – отрезала я.

– Молода ты еще совсем, – вздохнула старшая родственница. – Рано с тобой речь об этом вести.

Я решительно мотнула головой, отмахиваясь от спора о таком.

– А если я найду все, но, вместо того чтобы полную силу получать, и этот всполох как-нибудь обратно запихаю. Возможно такое?

– Вот балда, выгоды своей не понимающая, – пробурчал Лукин, закатив глаза.

– Того я знать не могу, внученька, – покачала головой бабуля. – Я тебе сразу же сказала – все что знаю, то со слов маминых, большего мне было не положено.

– Я знаю, – влез ведьмак. – Как ты “обратно запихаешь”, пока контроль полный не обретешь? Нет, василек, сначала как ни крути, а все принять и овладеть придется, а потом уже решать, чего, куда и в каком объеме запихивать.

А глянул пристально так, с ухмылочкой, что я без труда прочитала “да черта с два ты сможешь потом отказаться”. Ну, поживем поглядим.

В дальнем углу вагончика, как раз в районе откидного столика, где Данила оставил угощение местной домашней нечисти, заскреблось, отвлекая меня от воспоминания-переваривания моей новой судьбы неполноценной носительницы силы и полноценной подопечной Лукина. Я оторвалась от задумчивого созерцания уже полной темноты за окном, где едва угадывалось мелькание все таких же огромных снежинок, и глянула туда, где скреблось. По спине пробежал неуютный холодок от воспоминания о нападении злобного домовика в съемной квартире. Ведьмак сказал, что тут вряд ли будет своевольничать домовой, скорее уж какой-то там овинник или потерявший жилье банник. Они типа не склонны нападать, ведь полных прав хозяйничать, как у домовых, у них нет, но могут пошуметь и спать мешать, прогоняя не приглянувшегося гостя, вещи там украсть и попрятать или попортить, но без экстрима. Но мне все равно стало страшновато. Конечно, я уже имею обширный опыт общения с домашней нечистью, вон даже в маминой квартире мне мельком домовой показался и соизволил “Благодарствую!” мрачно буркнуть, забирая с блюдца на полу пирожок со сладким творогом. И когда прощались в прихожей, из угла выглянул и покивал благосклонно. Но тот домовик все равно ведь почти свой, он меня с детства знает, а от местной живности черте чего ждать.

Я щурилась, напрягая глаза и силясь рассмотреть тайного визитера, в то время, как возня становилась все громче. Я глянула на ведьмака, размышляя, не разбудить ли мне его и чем мне это грозит. Затроллит он меня за то, что почти безвредной домашней нечисти испугалась, или обойдется? Возня подозрительно начала напоминать звуками драку, только по-тихому, и я таки встала с койки и шагнула вперед, одновременно поближе к Лукину и месту непонятного действа, как вдруг мне прямо в лоб прилетела одна из печенюх, оставленных овиннику Данилой. Я ойкнула и совершенно на автомате поймала падающую сдобу в ладонь и швырнула обратно, но тут же пожалела.

– Я извиняюсь, но швыряться вот так невежливо, – пробурчала я, делая еще шаг вперед и ближе к ведьмаку и продолжая вглядываться. – Если вам не понравилось угощение, могли бы просто сказать, и мы бы завтра вам другое что-то…

Договорить я не успела. Из темноты на меня с огромной скоростью выскочило и стало быстро надвигаться нечто. Бесформенный сгусток черноты видимой даже на фоне общей тьмы с огромными круглыми оранжевыми глазищами. У меня от неожиданности даже горло перехватило, и я только глухо булькнула и шарахнулась, когда эти пылающие злобой кругляши практически налетели на меня. Потеряв равновесие, я повалилась боком на спящего Данилу, успев однако заметить, как темное страшилище пронеслось мимо, а вот вслед ему прыгнуло еще одно. На этот раз доступное для рассматривания, невзирая на полумрак и скорость передвижения. Существо было вполне себе человекообразным, хоть и маленьким. Полметра ростом где-то, но какое-то очень тощее, одни кожа и кости из-под неряшливых лохмотьев и несуразно длинные палки-руки и ноги с коленями назад. Седые длинные редкие лохмы вокруг большой проплешины и такая же жидкая длинная бороденка. Оно подобно кузнечику-переростку прыгнуло вслед темному бесформенному существу и сцапало его за край окружающей тьмы, как за плотную тряпку. И, вцепившись, так же прыжками поволокло обратно в тот же угол, из которого они и появились. Но проводить их молниеносное передвижение до конца глазами я не успела, потому как Лукин стремительно перевернулся, будто и не спал вовсе, и подмял меня под себя.

– Ты видел это? – в шоке спросила его, еще и не думая сопротивляться.

– Еще как вижу, – фыркнул он. – И то, что вижу, мне очень нравится. Хотя могла и не так долго собираться.

– Блин, Данила, тут у нас по вагончику монстры шастают и печенюхами швыряются, а ты за свое!

– То есть ты уже перестала дуться и готова признать себя моей? – Он для конкретности немного стиснул одну мою грудь.

– Я же серьезно!

– Эх, василечек-василек, когда же ты поймешь, что и я серьезней некуда, – покачал он головой и несмотря на то, что продолжал ухмыляться, прозвучал как-то странно. Будто сожалел. Опустил голову, потерся мимолетно носом о мою шею и тут же вскочил, будто был игрушкой с жесткой пружиной внутри. Раз – и на ногах. – Какие еще монстры заставили тебя запрыгнуть в мою койку, рассказывай, я их отблагодарю как следует.

– Один бесформенный, как будто из сгустившейся темноты, с огромными оранжевыми глазами, – пояснила я, садясь на кровати, но ноги не спуская. И внезапно сожалея, что лишилась его тяжести и тепла. – Он швырялся и потом кинулся на меня. А второй тощий, вот такого роста, руки-ноги дли-и-инные, коленки назад, и он этого первого поймал и поволок.

– Совсем-совсем бесформенный? Ни рук, ни ног, ни даже щупалец каких? – Я кивнула. – Хм… А плач детский тебе не слышался?

– Нет, – ответила, припоминая. – Возня была сначала, вроде как дрался кто, но по-тихому.

– А соски не чесались, грудь не распирало, в животе по особому не тянуло?

– Чего? Лукин, ты опять…

– Люськ, я это кроме шуток.

– А при чем тут мои соски?

– При всем. У тебя просто суперские соски, прям тащился на них глазеть и лапать, но это на данный момент к делу не относится. Вот прям сейчас я спрашиваю тебя, как твой учитель и опекун, так что отвечай четко и по существу. Чесались или нет?

– Идиотизм… – пробурчала я, но свои ощущения проанализировала. – Ну что-то такое было.

– Та-а-ак, – протянул ведьмак. – Игошка тут у нас озорует.

– Кто?

– Нежить такая, Люськ, – пояснил Данила и полез ковыряться в своей сумке. – Сейчас защиту нужную поставлю и доспим. Иди сюда, смотри и учись.

– А игошка этот он кто? – спросила, становясь у него за плечом, пока ведьмак чертил на полу возле койки знаки, пользуясь для этого содержимым маленького флакончика с кисточкой, похожего на бутылочки лака для ногтей.

– По-разному. Мертворожденный ребенок покрытки, либо умерщвленный ею самой сразу после рождения или в результате посещения повитухи, чтобы грех свой скрыть, – ответил Данила, не отрываясь от своего занятия, а меня и ноги держать перестали, и я плюхнулась обратно на кровать.

– Ужас какой! Как это вообще…

– Люськ, ну такое сплошь и рядом было, ты чего? И сейчас бывает, вон в новостях детей по мусорным бакам, подъездам и подворотням находят. И это в то время, что можно сдать в роддом без единого слова и ничего тебе за это не будет, а раньше-то… Позор и все такое, вся жизнь у такой бедолаги под откос, а ведь частенько и не вина девок то бывала. Обманул кто, барин какой или дворянин принудил или вовсе снасильничал, а ты живи с этим. Вот и избавлялись кто как мог. – Он закончил чертить уже по стене над кроватью, завинтил крышку и потянулся. – Спишь со мной сегодня.

– Погоди, ты что на весь вагончик не мог защиту поставить? – возмутилась я. – Нарочно, да?

– Василек, игошка уже внутри был, значит тут он живет, – пояснил Данила, перетаскивая в очерченную им зону наши сумки и верхнюю одежду. – А такую нежить изгнать практически без вариантов, только само жилье спалить. Люди прежде для того и знаки всяко разные на двери-окна чертили и вырезали, чтобы игошек да анчуток не пускать в свои дома. Потому как если пролез – все, кранты. Я нас с тобой до утра обезопасил, а утром валим отсюда. Все, марш к стенке. Отбой!

– Но…

– Кто здесь главный? Правильно – я. Спать сказал! – строго прикрикнул он на меня, и пришлось подчиняться. – Вопросы, возражения, пояснения и наглые домогательства утром.

– Будто я бы домогалась… – проворчала, укладываясь к нему спиной.

– Еще как домогалась бы, по глазам вижу. Но я не против, – хохотнул Данила, укладываясь позади меня и тут же прилипая ко мне и опутывая конечностями. – М-м-м, кайф же, василек.

Я думала, что черта с два усну в таком положении, да еще зная, что всякая неизгоняемая нежить рядом будет шастать, но отключилась на раз. И спала настолько крепко, что умудрилась прозевать начало поползновений Лукина. Очнулась от того, что его нахальная лапа уже по-хозяйски обхватила мою грудь под свитером и футболкой. Напряглась на пару секунд, затаила дыхание, прислушиваясь к своим ощущениям.

– Василе-е-ек… – едва слышно, протяжно-хрипло выдохнул в мое ухо Данила, мгновенно окатывая меня своей мужской нуждой, как обнажающим все нервы жарким потоком. – Василе-е-ечек…

Я вдохнула его желание, как горячий воздух, и медленно повернула голову навстречу его губам.