Глава 21

Это было нормально.

Не в смысле ничего захватывающего или впечатляющего, нет, как раз с точностью до наоборот.

Замечательное или, скорее уж, офигенное нормально, без вторжения в мои ощущения чего-то сверхъестественного.

Просто касание губ, такое, какое я уже помнила, испытала однажды. Живое, настоящее к такому же живому, реальному, обычно-человеческому.

Никакой лютой и чуждой жажды, лишающего воли взрыва мозга. Никого еще между мной и мужчиной рядом, никого вместе с нами.

Я ловила мягкие дразнящие касания губ и языка Данилы и отвечала тем же, наслаждаясь неторопливым возгоранием. Осознанным, моим, не лишенным ни единого нюанса постепенного вызревания желания большего, которого мне, оказывается, так не хватало в бешеных взаимодействиях с Егором. С ним сразу ревущее бешеное пламя, выжигавшее разум и не оставлявшее после себя по сути ничего. А сейчас…

Запах мужчины, который ты успеваешь уловить, дать просочиться в тебя, находишь для этого время в сознании и постигаешь, запоминаешь. Вкус партнера, что вливается в тебя неторопливо, давая время посмаковать, распробовать, привыкнуть. Скользящие прикосновения, сила и откровенность которых нарастает неспешно и по твоему желанию. Внутреннее тепло, что становится жаром безболезненно, без борьбы, сомнений, мыслей-всполохов о том, к какой катастрофе может привести отказ. Оно струится, обтекая и лаская, а не разнося жестоко разум в пыль, одновременно отодвигая тебя, заставляя чувствовать себя лишь частью действа, а не основным участником, коих в нем может быть только двое. Вожделение мужчины – мощное, открытое, явно буквально рвущее его контроль на части, но все же не способное победить нежность, с которой ведьмак терпеливо переливал его в меня с каждой новой лаской.

Лукин разорвал наш поцелуй, приподнимаясь надо мной на локте.

– М-м-м… Еще! – потребовала я, лишь на мгновение перехватив его полный тяжкой жажды взгляд и тут же опуская отяжелевшие веки, позволяя опрокинуть себя на спину.

– Еще-еще… – вторил он мне, нависая и запуская обе ладони под свитер и футболку и задирая их выше груди. – Еще как, василечек.

Данила склонился, приникая открытым ртом к моему животу у пупка, и прошелся поцелуями вверх, по ребрам, а неугомонными ни на мгновение ладонями ныряя под мои ягодицы и сжимая их до сладкой боли, заставляя меня вздрагивать и рвано вдыхать. Крепкое сжатие – мой жалобный вскрик, а следом сразу умоляющий стон о повторении, возвращении совсем не нежного захвата моей плоти, от которого все ниже пупка заполоняет жарким тягучим медом предвкушения. Снова его горячий рот вниз, к поясу джинсов, на которых он уже ловко расстегнул пуговицу и молнию, и опять обжигающая кожу дорожка поцелуев наверх. Горячий выдох над соском, без касания, но так отчетливо, что я сжала бедра, пронзенная импульсом желания.

– Сними! – велела, вцепившись в его серую футболку. А то я помню, что случилось с его одеждой моими стараниями в наш прошлый раз в постели.

Вместо того чтобы послушаться, Данила сначала выпрямился и заставил подняться меня. Зацеловывая шею, отчего моя голова закружилась и бессильно откинулась, он ловко расправился с застежкой лифчика и лишил меня всей одежды сверху разом. И только потом сдернул свою, позволив мне упасть обратно. Уперся жгуче-темным взглядом в грудь, принявшись легко-легко водить пальцами от ключиц к соскам и обратно. Едва ощутимое скольжение, а меня вдруг жаром заливать стремительно стало и по позвоночнику будто электричество потекло, заставляя выгибаться навстречу этому его сжигающему взгляду и касаниям.

Он смотрит так…

Я хочу этот его взгляд, хочу купаться в нем, подставляясь бесстыдно…

– Люська-Люська… – сипло пробормотал Лукин. – Это же трындец просто, как меня от тебя расшатывает…

– Еще! – напомнила я ему о моей нужде, потянувшись к его губам.

Он встретил меня на полпути, роняя обратно, втирая своим весом в постель безжалостно, вклиниваясь бедрами между моих ног и целуя уже по-другому – дав волю наконец нашей общей почти вызревшей жажде. Я впустила его сразу, позволяя выпивать меня большими жадными глотками, пусть пока только в поцелуе, но уже точно зная – позволю все. Упивалась в ответ каждым требовательным скольжением и толчком его языка, каждым рваным стоном, тем, как Данила становится все напористей, тем, что времени обоим на краткие захваты воздуха дает все меньше, тем, как моя голова окончательно пустеет и остается только он, тяжесть его сильного тела, что не пребывает в неподвижности ни мгновения, накатываясь на меня ритмично, будто мы уже были соединены. Тем, насколько отчетливо и сладостно правильно ощущается жесткое давление его мужской плоти на мой лобок, тем, как он трется своей грудью в жестковатой поросли волос о мою, дразня этим и так предельно чувствительные соски, и терлась сама, подавалась бедрами навстречу, скользила ладонями по его затылку, плечам, широкой спине, ловя сокращения мощных мышц, работающих на мое наслаждение под его гладкой кожей. Натыкалась местами явно на шрамы и целовала еще более алчно, мечтая добраться губами позже и до этих отметин, изучить их рисунок, сохранить в памяти.

Ведьмак зацеловал меня до одурения, длил эту ласку так, будто у нас было все время мира и ничего сверх этого и не нужно. Мне, уже звенящей изнутри от запредельного напряжения, почудилось, что действительно будет достаточно и этого. Вот еще чуть – и я взлечу или уже умру, изнемогая от бесконечного предвкушения. Но буду и этим счастлива, потому что в мире больше не осталось ничего, имеющего значения, ничего вообще, кроме мужчины, ласкающего меня так бесстыдно и целомудренно одновременно. А раз ничего не осталось, то пусть это остается навсегда.

Как и когда мы лишились остатков одежды, я не заметила и не вспомнила бы ни за что. Просто в какой-то момент поцелуй прервался слишком надолго, и я, обделенная, подняла-таки жутко тяжелые веки, натыкаясь на пристальный взгляд ведьмака. Побледневшее, словно осунувшееся от напряжения лицо и буквально пылающие темнейшим голодом глаза, направленные на то, что должно стать пищей для его утоления – на меня. Взгляд-вторжение и в тот же миг проникновение внизу. Долгое, медленное, но безапелляционное, без возможности вырваться и от визуального удержания, без остановки до тех пор, пока я не задохнулась от предельной наполненности, а наш контакт стал полным.

Ничего сверх этого не принять мне, ничего сверх не хотел бы взять он, потому что и для него это предел. Знание-вспышка, откровение-ожог за мгновение до того, как Данила прикрыл глаза и стал двигаться. Только вначале милосердно щадя и давая мне привыкнуть, утонуть опять в сладости, из которой вырвало нашим слишком значимым соединением. Но стоило только впервые прогнуться, ловя его ритм и открываясь сильнее, и он тут же сорвался. Спеленал меня руками, заключая под собой, как в клетку, и замолотил бедрами, часто, тяжело, отступая почти до опустошения и врезаясь обратно с разрушительной мощью, подняв меня до края, показалось, за считанные секунды. Подняв и непостижимым образом удерживая на этой грани снова бесконечно, бесчеловечно долго. Я не чувствовала ничего, кроме этого льющегося и льющегося в меня и через меня жестокого электричества, заставляющего биться и кричать. И даже когда этот поток иссяк, опустошая меня абсолютно, его отзвуки били по мне снова и снова, порождаемые все новыми толчками моего еще не насытившегося восхитительно жестокого любовника. А потом накрыло еще одной волной, иной, но тоже острой, интенсивно горячей, когда он переживал свой оргазм, мощно содрогаясь и хрипло выдыхая нечто неразборчивое, но так напоминающее мое имя.

– Почему ты не отказался? – пробормотала я, не открывая глаз и точно зная – он поймет, о чем я спрашиваю. У него был ведь шанс остановиться во время обряда и не ввязываться в ситуацию, что грозит теперь в первую очередь ему черт знает какой опасностью. – Зачем все это?

Данила поднял голову, отрывая лицо от изгиба моей шеи, и, лизнув потную кожу напоследок, перевалился на бок, освобождая от своего веса и покидая мое тело окончательно. Я попыталась повернуться к нему лицом, но он ловко, как послушную куклу, перевернул меня на бок, опять спиной к себе, и надежно опутал руками и ногами, так и фиксируя. Прячет что-то от меня? Или это такой знак-напоминание, что секс не был моментом близости, только актом физиологическим для общего удовольствия, как он его и заявлял изначально?

– Что значит зачем, василек? – хмыкнул он, чмокнув еще и за ухом. – У меня теперь есть доступ к силе вашего рода. А там той силищи походу – на целую армию таких, как я, хватит.

– Только поэтому?

Не знаю, зачем я настаивала. Что, Люсь, надеешься услышать, что основная причина в тебе? Не в тех возможностях, что идут ко мне бонусом?

Глупо же. Ведьмак, несмотря на все шуточки-прибауточки, никогда не скрывал, что для него главное – выгода во всех ее проявлениях. Это меня посткоитально так размазало что ли, раз потянуло на разговоры в стиле “кто мы теперь друг другу”? Так и есть. Нет бы лежать и молча наслаждаться, мне разговоры на серьезные темы подавай. Прям персонаж из анекдота я типичный.

– Только, Люсь? – Данила приподнялся, уставившись на меня сверху вниз. – Эх, не понимаешь ты до сих пор, сколько же в этом твоем “только”. Сколько тебе просто так, по праву рождения, обломилось. Другим, знаешь ли, хоть триста лет корячься, учись и развивайся, такой мощи не достичь. Вспомни Рогнеду.

Я вспомнила. Стало противно. И вся недавняя нега развеялась без следа, заставляя поежиться и от этого, и от внезапной острой необходимости срочно помыться, избавляясь от следов близости.

– Я ведь не просила этого и не стремилась нарочно, – огрызнулась я, начав выпутываться из объятий Лукина. – И мне, в отличие от тебя, не нужно еще больше. Мне и того, что есть, выше крыши. С удовольствием бы избавилась.

– Осуждаешь за жадность, василек? – фыркнул Данила, отпуская меня легко. – Я тоже не просил этого, но никогда не имел привычки ныть и останавливаться на том, что имею. Даже в прежней жизни. Как говорится, движение – жизнь. Всегда должно быть нечто, что разжигает мой интерес и алчность и заставляет шевелить мозгами и задницей.

– То есть я верно понимаю, что ты влез в эту историю со мной не только ради силы, но еще и из чистого азарта? – Я села на краю узкой койки и с сомнением глянула в сторону двери в душевую.

– В историю с тобой? – после краткой паузы переспросил ведьмак. – А мне так показалось, что я в тебя влез.

Снова-здорово, покатили похабные шуточки, а значит, маневры по отвлечению внимания и съезд с темы.

– Я серьезно сейчас, Данила, – сообщила я со вздохом.

– А я, по-твоему, нет?

– А ты, по-моему, всячески избегаешь прямых ответов сейчас.

– А как по мне, это ты не задаешь прямых вопросов, Люсь.

Да ну конечно! Хотя… Блин, так и есть. Трусливая Люська.

– Что между нами? – не оборачиваясь выдохнула негромко.

– Я взял на себя обязательства защищать, учить тебя и помочь добыть всю силу нашего теперь общего рода.

– И все?

– У нас был секс. Охрененный, если ты не заметила.

– И все? – повторила я свой вопрос, чувствуя себя по-дурацки уязвимо, как зависшей без опоры в невесомости.

– Ты скажи.

– Что? – я обернулась-таки, нарвалась на прямой и какой-то очень жесткий, острый взгляд Лукина и тут же отвернулась, почему-то пугаясь горящей там требовательной откровенности. – Что я должна сказать?

– Ну, видать, нечего, раз спрашиваешь, – рассмеялся Данила и, легко подорвавшись, поднялся с кровати и потянулся, без грамма стеснения демонстрируя мне свое мощное тело. – Ты в душ идешь-то?

Своим вопросом он настолько четко сигнализировал о том, что тема закрыта, что я даже заморгала от неожиданно подступивших обидных слез. Он меня словно по носу щелкнул за то, что не получил чего-то. Вот чего он хотел, а? Чтобы я сама дала определение тому, что между нами случилось? Или даже выбрала вектор дальнейшего развития этому случившемуся? И это сразу после его заявления, что вся его жизнь азарт и движение к новым интересам и выгодам? Я что, наивная, не понять, что я только объект этого его сиюминутного азарта. Мне самой надо было озвучить, что готова к новым отношениям на вот прям сейчас без прицела на долгое будущее? Но я не готова, пробовала и уже понимаю.

Или же наоборот, ведьмак ожидает от меня четкого понимания: вообще никакими отношениями все между нами не будет? Господи, да достало ведь как это все! У меня уже прямо аллергия на само слово “отношения”, похоже, формируется. И выглядеть посмешищем, заявив, что мне нужно исключительно банальное построение взаимодействие в паре сразу после того, как переспала с ним без единого слова об этом, тоже не хочу. Пошло оно все пока!

– В душ хочу, но там же этот игошка, – проворчала я, оглядывая вагончик, чтобы перестать пялиться на возмутительно голого Лукина. На шрамы на его спине, животе, бедрах, которые ощущала совсем недавно под своими пальцами и ладонями. На его поджарое и одновременно мускулистое тело и дорожку из темных волосков, стекающих с груди к его паху завлекательной указующей стрелкой. – Или он только ночью опасен?

– Нет, игошке пофиг на время суток, – качнул головой ведьмак, явно нарочно пристально глядевший на меня и наверняка забавлявшийся моими потугами избегать пялиться на его широко разрекламированный прибор. – Но не бойся, василек, я с тобой.

– Я не боюсь, но и не хочу опять схлопотать в лоб чем-нибудь, – огрызнулась я, поднимаясь и ежась. Все же в этом вагончике совсем не жаркая Африка, правда заметила я это только сейчас почему-то. Еще совсем недавно дышать было нечем от этой самой жары.

Вымылись мы быстро и без приключений, вот только неловкость становилась все отчетливее. Находиться в крошечном помещении ванной и всячески избегать случайных прикосновений и бесстыжих взглядов было очень напряжно. Я выскочила оттуда, едва обтеревшись, и торопливо оделась, ругаясь шепотом на липнущие к влажному телу тряпки. Вот зачем, а, Люся? Зачем это было между нами, если теперь так неловко? Зачем в процессе было так правильно и хорошо, если после так? Не должно же быть так, разве нет? Либо плохо и в процессе, и после, либо я сейчас идиотка, неверно на все реагирующая и рефлексией пришибленная внезапно. Прекратить!

– Ну что, пойдем найдем себе чего-нибудь пожрать и станем дальше выдвигаться? – спросил отвратительно бодрый и явно всем довольный Лукин, наконец избавивший меня от испытания сверканием своей голой задницей, мощными бедрами и широченной спиной. И шрамами. Они меня больше всего выводили из равновесия постоянными импульсами прикоснуться пальцами и губами, узнать, как появились на его коже.

– Угу, – кивнула я и распахнула входную дверь. – Ого, вот это да!

Ступенек просто не было, все скрывал снег, что наверняка будет мне по пояс и продолжал валить.

– Походу, мы тут застряли, – констатировал Данила прямо над моим ухом.

Он сдвинул меня в сторону, спрыгнул вниз, утонув в снегу до середины бедер, и чуть согнулся, подставляя мне спину.

– Давай, василек, взбирайся. Объездишь меня хоть так, раз, чую, с другими вариантами у нас будет затык.

– Я не могу вот так… просто! – выпалила я, сама не знаю почему. Потому что нужно было действительно закрыть эту тему, а не оборвать все не пойми как.

– Да понял я, Люськ. Просто не можешь. Поехали! – он даже не оглянулся, ответив безразлично, и только повел плечами, веля пошевеливаться.

И что, я не могу вот так просто, а ему нафиг не вперлось усложнять? Так понимать? Я что, должна из себя нервы тянуть и выспрашивать у него по словечку? Блин, это унизительно, ясно?!

Окончательно решив плюнуть, я взгромоздилась ему на спину как живой рюкзак, и ведьмак пошел вперед, тяжело переступая в глубоком снегу в сторону самого большого тут здания – кафе и ресепшена, состоявших из тех же вагончиков, но впритык поставленных и соединенных между собой. Уже на подходе к двери, к которой вела немного расчищенная тропинка, я услышала громкий мужской голос.

– Я тебя засажу, стерва! – грохнуло мне по ушам, как только мы ввалились в кафе. – Думаешь, если тут весь народ проездом, то никто и не спалит тебя, отравительница поганая? Менты местные тоже в доле? Так я до столицы дойду и к ногтю вас, гадов, прижму!

Орал толстый красномордый и бородатый мужик в клетчатой байковой рубашке, стоящий к нам спиной. Он навалился объемным животом на стойку, размахивая монтировкой и изливая свою ярость на хрупкую женщину лет тридцати, что испуганно сжалась за ней и рыдала. Но хуже всего было то, что сбоку к ней прижималась ревущая в голос девочка лет шести, которую несчастная пыталась прикрыть собой, зажимая ладонями уши и пытаясь прикрыть и глаза.

– Я ни в чем не виновата! Никого не травила!

– Не бреши! Бабки Филькины где, а?

– Я ничего не брала! Понятия не имею!

– Ах ты мразь!

– Эх, мужик, тон чуток сбавь! – окликнул его Данила, как только я сползла с него на пол. – Нехорошо так с дамой разговаривать.

Красномордый резко обернулся, вперив в ведьмака полный бешенства взгляд, и рыкнул.

– Не лезь не в свое дело, понял? Иди куда шел.

– А я сюда и шел. Покушать и кофею хлебнуть в тишине и покое с утреца, – невозмутимо ответил Лукин. – А ты тут галдишь, гармонию мира нарушаешь.

– Тут людей травят пачками, долбо*б! – рявкнул его оппонент. – Она и травит. Друга моего вон отравила! Помер ночью. Убью гадину!

– Я никого … – вскрикнула отчаянно женщина, но толстопузый уже двинулся в обход стойки явно с намерением привести угрозы в жизнь.

– Эй! – не думая ни секунды, я рванулась вперед, судорожно зашарив вокруг взглядом в поисках орудия какого-нибудь, но ведьмак опередил меня.

Рубанул ребром ладони по затылку мужика и подхватил оседающее тело подмышки, медленно опустив на пол.

– Ну и что за дела тут происходят? – строго обратился он к рыдающей перепуганной женщине и тут же едва успел увернуться от полетевшей ему между глаз вилки, выдернутой неизвестной силой из общей емкости на стойке.