Глава 2
- Кто там? – спрашиваю.
Ну, судя по всему, спать ночами мне не доведется, привыкать надобно. Ходят и ходят.
- Это я, Беляна. Впустите, госпожа ведьма, будьте добренькой!
Добренькой мне быть не хотелось, а хотелось спать, но, с другой стороны, обживаться на новом месте тоже надо. Назвалась ведьмой – жди гостей. Открыла я, значит. На пороге девица стоит, вся как осиновый лист трясется, даже жалко ее стало. Как будто сейчас страшная ведьма проглотит ее вместе с котомкой... Кстати, а что там, а котомке? Все же тётка Агнеха хорошо деревенских выучила, к ведьме на порог с пустыми руками не ходят, и правильно делают!
- Ну входи. Что надобно тебе, девица?
- Помогите, госпожа Иванка, сил моих больше нет, люблю его больше жизни, а он на меня даже не смотрит!
Я головой-то киваю, а сама думаю, что где-то я это все уже слышала.
- И кто же он?
- Воевода наш молодой, Лют!
Тут мне, по правде сказать, смешно стало, но я ничего, сижу строгая такая, суровая даже.
- Помогите, госпожа ведьма!
И котомку развязывает, а в котомке горшочек.
- Мёд это, с батюшкиной пасеки, не побрезгуй, матушка.
«Какая я тебе матушка», – чуть не рявкнула я. Ну что же делается это, люди добрые, да Беляна эта еще постарше меня будет, мне только-только восемнадцать годочков исполнилось, а ей, поди, все девятнадцать уже, а то и двадцать! Но мёдом я, конечно, не побрезгую, очень чай с медком уважаю, и пышки, чтобы в медок их, горяченьких, и в рот, в медок – и в рот. Аж в животе заурчало, как представила себе это. У мачехи разлюбезной пышек с медом, конечно, я не едала, и не в том дело, что она бы для меня пышку пожалела (а пожалела бы), просто она и Марьянку, дочку свою, тоже в черном теле держит, на капусте да морковке, да еще в корсеты затягивает. И сама такая же. Думается мне, поэтому они и злые. Озвереешь тут, на капусте с морковкой, чай не кролики мы. А вот тётка моя Агнеха чудесные пышки пекла и меня научила. Это, говорила, не беда, Ивушка, что колдовского дара у тебя нет, это полбеды. Беда если неумехой безрукой вырастешь.
- Спасибо, девица, - важно отвечаю. – За подарочек. Помогу твоему горю. А какой приворот тебе надобен?
- А какие, - спрашивает, - бывают?
Ну, вдругорядь врать куда сподручнее, так что я ей быстренько напела и про любовную сухоту, и про страсть неземную, и брак законный. Смотрю, а у Беляны глазки затуманились, щечки зарумянились и дышит так тяжело, грудь ходуном ходит – ух, ух!
- Ой, матушка, ой ведьмушка, давай на любовную сухоту! Сроду мне никто стихов не читал, песен любовных не пел, очень послушать хочу!
- Ой трудное ты колдовство выбрала, дева!
- Так я вам еще медку принесу, и маслица сливочного!
- Завтра приходи, - милостиво кивнула я. – Сделаю тебе все что надобно.
Беляна ушла, а я спать не могу, с боку на бок ворочаюсь, все о пышках с медком думаю. Не выдержало сердечко девичье, встала и давай тесто заводить, а потом печь топить. Кто не спит, точно скажет – ведьма зелья свои варит. Ну и пусть говорят. Надо бы хоть кота черного себе завести, чтобы посолиднее выглядеть.
К рассвету у меня пышки в печи стояли и пахли на всю деревню, поди, потому что к тому времени как я пышки вынула, медку в блюдце налила, чай в кружке нарядной на стол поставила, на пороге без стука сам Лют-воевода нарисовался. И вот с одной стороны, на такого красавца посмотреть приятно, всем хорош, и лицом и статью, с другой стороны как-то тревожно сразу, да и про свидетельство я забыла, а все из-за него, из-за воеводы! Виновата я что ли, что девицы деревенские по нему сохнут и мне ночами спать не дают?
- Утро доброе, госпожа Иванка.
- Кому-как, кому-как, воевода, - мрачно отвечаю. – Проходите, угощайтесь…
Делиться пышками я, конечно, не собиралась, но воевода так на них уставился, и, кажется, даже слюну сглотнул, ну а я что, тигра разве лютая, голодного не накормить? Думала, конечно, может откажется из вежливости, но нет, поблагодарил, за стол сел и самую румяную пышечку, на которую я уже глаз положила, цоп себе! Пришлось гостю чай наливать, мёд пододвигать, да с улыбочкой все, с улыбочкой.
- Кушайте, - говорю, - на здоровье. Медок вот еще попробуйте.
Попробовал. Чуть не половину горшочка выпробовал. Тут я поняла, что с таким гостем и голодной можно остаться, и давай наперегонки с ним пышки есть, он одну – я одну, он одну – я одну, и в мед, и чаем запить, и уже, кажется, пышки в горло не лезут, а как перестать? Наконец, воевода от стола отодвинулся.
- Спасибо, госпожа Иванка, сроду таких вкусных пышек не ел!
Ну, у меня сердце и растаяло от такой похвалы, каждой хозяйке приятно, если её труды хвалят.
- Рада, - говорю, - угодить. Если вы только за пышками заходили, так пойду я? Мне еще огород полоть, дрова колоть, дел много!
- Не убегут дрова, - отвечает. – Дело у меня к вам есть. Вчера на рынке вы говорили, что краденное найти можете.
Ох, боженьки-супруженьки, язык мой без костей. Главное, не со зла же я вру, и не ради корысти какой! И что делать мне теперь? В ножки воеводины падать и признаваться, что никакая я не ведьма? Вот он обрадуется! Сколько там штраф? Десять золотых монет? Где ж я такие деньги возьму! Нет, придется до конца притворяться. Давай, Иванка, не бойся, тебе терять все равно нечего.
- Может, и могу. Но сложное это колдовство, сложное…
Воевода эдак ручкой небрежно махнул, дескать, избавьте меня от подробностей.
- Это уже ваши ведьмовские дела. Мне главное, чтобы результат был. Поможете найти пропажу я в долгу не останусь.
- Это, что ли, два отреза шелка лазоревого? – проявила я смекалку.
- Да. Браслет серебряный в виде змейки, с одним изумрудным глазком, и бочонок вина красного, заграничного, на бочонке печать сургучная, зеленая, потому как дорогое оно. Мальвазией зовется.
- Так вино, поди, выпили уже…
- Может, и выпили, - воевода поднялся из-за стола. – А ваше дело все равно найти. Потому как за все товары уже уплачено, да не кем-то, а самим боярином Озаром. Да вот еще что, скажите, госпожа ведьма, что это такое я сегодня утром у себя на пороге нашел?
Смотрю – а это Даринкино рукоделие, ну, те две щепки, красной ниткой обмотанные. Подкинула уже, значит, неймется ей.
- Это, - говорю, - на вас, воевода, кто-то порчу страшную наводит. Снимать надо, долго с такой порчей не живут. Приходите на следующей седьмице, а лучше через две, помогу я вашему горю.
- Завтра утром приду. Счастливо оставаться, госпожа ведьма, спасибо за угощение.
И ушел. Ну, хотя бы о свидетельстве не заговорил. Спросит – скажу, сундуки еще не приехали. В сундуках тех и свидетельства всякие, и энгридиенты нужные, и сарафаны шелковые. Хотя нет, наверное, про сарафаны врать не стоит.
В огороде я возилась до полудня – очень уж трава в рост пёрла, как на дрожжах. А, главное, не разберешь, какая нужная, а какая сама выросла. Вьюнки да одуванчики я выполола, укроп да петрушку посеяла, а все что незнакомое на всякий случай стороной обходила. Понюхаешь – а у тебя уши отвалятся. Или рога вырастут. Кто знает эти колдовские травы? Семена непонятные, которые я посеяла, совсем взошли крепенькими такими стеблями, почти как лук, только синий, знать бы, в щи можно такой лук кинуть, или лучше не надо? Курица моя тоже долго этот лук разглядывала, но клевать не стала – не дура. Зато каждый кто заглянет может убедиться, у госпожи ведьмы огород – любому на зависть. Я еще и яблоньку опять полила, залезла на нее повыше и сухие ветки обломала, потому что в доме порядок должен быть. Вот за этим делом меня Беляна и застала.
- А что это, - спрашивает, - госпожа Иванка, вы на дереве делает?
- Тебе, - отвечаю, - девица красная, на любовь воеводы Люта ворожу.
Глупая поверила, в улыбке расплылась, разрумянилась вся. Зашли мы в дом, я по сторонам оглядываюсь, думаю, что бы такого Беляне дать подходящего, а тут пышка на глаза попалась. Одна-единственная осталась, остальные-то мы с воеводой съели. А это чуть перепеклась, вот и лежит последняя, никому не нужная, сиротинка горькая, ну прямо как я. Ну ничего, думаю, сейчас мы тебя к делу пристроим.
- Вот тебе, - говорю, - пышка, заговоренная на твоего любимого. Надо тебе у него на крыльце покрошить мелко-мелко и сказать: «крошки крошу, воду ношу, приходи умыться моей водицей». Все поняла?
Говорю, а сама слышу, как тётка Агнеха на том свете над моими художествами веселиться. Ну прости, тётечка любимая, это ты ведьмой была, а я так, понарошку, вот и болтаю что на ум придет. Времена трудные, жить как-то надо! Еще и пропажу эту искать, два отреза шелковых, браслет серебряный и бочонок вина, а где я их найду? Хотя, зачем же самой стараться?
- Хорошая ты, Белянушка, - вздохнула я. – Нравишься ты мне. Поэтому предупредить тебя хочу, соперница у тебя есть.
Беляна, на стол подношения выставляющая, ахнула и за сердце схватилась.
- Да кто же это? Неужто Даринка, дочка пекаря рыжая? Или Милица?!
- А она чья дочка?
- Как раз купца нашего, которого обокрали, Димитро Копыто! Что же делать мне, госпожа ведьма?
- Отсушку надо делать, - важно кивнула я. – Чтобы соколик твой на них не посмотрел даже. Я тебе травки колдовской-то дам, только эту травку надо на особом вине настаивать, мальвазией зовется, иначе никак. Не подействует иначе.
- Да где же я его возьму, - захлопала ресницами Беляна.
- То мне неизвестно, - вздыхаю я. – Да много не надо, ковшик малый – и хватит. Ты поищи, Белянушка, поищи, да поспешай. Ради своего же счастья стараешься! Видишь, сколько змей подколодных на твоего лапушку нацелились, так вокруг и вьются!
Убежала моя Белянушка, только вышитый подол мелькнул. А у меня на столе горшочек масла, да горшочек сметаны свеженькой, ну их я в погреб убрала. У меня не задержатся, потому как очень я покушать люблю. Блинов вот завтра напеку, и со сметанкой их! С этими приятными мыслями выбираюсь я, значит, из погреба, и слышу –воет кто-то. В огороде воет. На одной ноте, да тоскливо так, аж мурашки по спине. Перепугалась я, за кочергу схватилась. Может, оборотень какой на огород забрел, или вурдалак, кто ж еще так выть может, только нечисть какая-то! Выглянула в окошко, а среди моих грядок девица расселась, и воет. Чего расселась, чего воет – непонятно, но все равно очень страшно. Потом присмотрелась я к девице, и вижу, что она вся какими-то пятнами покрылась, и лицо, и руки. А пятна ровненькие, кругленькие, как горошины, и красивого такого синего цвета – залюбуешься. Я бы и любовалась из окошка, близко не подходя (а вдруг это зараза какая неведомая), но болезная меня увидела, подскочила.
- Ааааааа, - воет, - спаси, госпожа ведьма!
Пришлось к ней выйти, но уж кочергу я из рук выпускать не стала.
- Что, - спрашиваю, - с тобой приключилось, девица? Или это нынче мода такая, в горошек ходить? Так если да, я себе тоже сейчас нарисую!
Подбодрить, значит, ее хотела, а та снова в рев, кое-как от нее правды добилась. Дурочка прослышала, что в огороде ведьмы травки волшебные растут и решила себе нарвать.
- Я красивой хотела быыыыыыть! Чтобы воевода Лют на меня посмотреееееел. Замуж за него хочуууу!
- Ну в целом, у тебя получилось, - одобрила я. – Однозначно, посмотрит. И забудет не скоро. Еще и ночами сниться ему будешь. Покажи хоть, чего ты наелась? Зовут тебя как?
- Милицей!
Ага, а вот и дочка купеческая, а я все гадала, когда нарисуется?
Милица, как оказалось, погрызла весь мой синий лук, который только-только взошел. Подчистую сжевала!
- Вкусный хоть был? – спрашиваю.
Интересно же.
- Вкусный, сладенький такой. Прямо никак остановиться не могла, ела и ела, что же теперь со мной будет?!
Да если бы я знала, что теперь с тобой будет, родили же отец и мать эдакую дурочку, которая в рот что ни попадя сует! Разволновалась я, сил нет, а когда я волнуюсь, что только не несу, язык вперёд меня чешет, только успевай, за ним.
- Даже не знаю, как тебе и сказать, девица, - тараторю, а сама Милицу тяну в избу, упаси боги увидят ее такую, в горошек, сожгут и меня и тёткин дом, и огород мой сожгут, а куда тогда идти бедной сиротке? – Трава та была от воров заклятая, а кто ее съест тот никогда замуж не выйдет.
Зря я это сказала, потому что Милица снова в рёв кинулась.
- Порося режете, госпожа ведьма? – с улицы окликнули.
Да что за люди, все им знать надо!
- Не ори. Будешь орать – вся синяя станешь! – пригрозила я.
И что вы думаете? Как рукой сняло. Милица замолчала, слезу вытерла, на лавке села и смотрит на меня скорбно.
- Что же делать? Помогите, госпожа ведьма. А я вам за это что угодно!
Что угодно, говоришь? Я прищурилась, прикидывая что к чему. Я уже говорила, что очень умная, да?
- Дорого это будет стоить, милая, потому как все, почитай, колдовские силы мне отдать придется, чтобы от заклятия тебя избавить. Заболеть могу и даже умереть. Но если достанешь мне браслет серебряный, в виде змейки, с изумрудным глазком, так и быть, помогу я тебе, даже если сама после того в землю сырую лягу.
И лицо печальное сделала. Вроде как через свою же доброту погибаю.
Милица заохала, руками замахала.
- Ой, да где же редкость такую отыщу? А вот у меня лента есть красивая, шелковая, хотите ленту, госпожа ведьма?
- На змейку ту, - отвечаю важно, - я заклятье то и переведу, только серебро его выдержит. А потом оживлю и в лес выпущу, и будешь ты жива, здорова, и женихи у тебя будут. Сама посуди, чем тут лента поможет? А серебро сама знаешь, священное, от богов оно.
Вру, и аж сама себя заслушалась, так у меня все складно выходит! Милица, конечно, поверила, но мне если и было стыдно, то самую малость, потому что я ж не ради корысти. Хотя, конечно, не отказалась бы и от ленты шелковой, и от браслета серебряного, мне, может, тоже хочется нарядиться и по улицам пройтись эдакой павой, и чтобы все встречные ахали и с ног падали от красоты моей чудесной, а особенно воевода Лют. Тот чтобы сразу с коня упал, и мне в ноженьки с криком «Выходи за меня, Ивушка, сил нет, люблю тебя, одну тебя во сне вижу». Но это я размечталась, конечно. У воеводы точно невеста есть, да не сиротка беспризорная, а какая-нибудь боярская дочка. Да и не выходят ведьмы замуж. Вернее, выходят, конечно, что они, не люди, что ли. Вот только после этого они уже не ведьмы. Сила уходит. А мало кто готов со своей силой расстаться, потому что где сила – там и уважение. Я вот понарошку ведьма, а и то, радуюсь, когда мне кланяются, госпожой называют, подарки носят. А была бы настоящей – ух! Тётку Агнеху даже моя мачеха Ядвига побаивалась. Шипела тощей змеей, ядом плевалась, но когда тётенька любимая слала весточку, дескать, скучаю-не могу по племяннице единственной, отпускала. Вот так-то.
- Госпожа ведьма, а сейчас-то мне что делать?
Замечталась я тут с вами, а у меня тут девица сидит вся в горошек синенький, и понятно, что в таком виде ей по улице идти никак нельзя. Ой, была-не была. Метнулась я на огород, нарвала травки теткиной, которая от запоров пользует, целую горсть нарвала, и Милице притащила. Ешь, говорю, болезная. Все до последнего цветочка ешь. А сама так думаю, прихватит ее, побежит в нужник, да просидит там до темноты. А по темноте тихонечко домой доберется, и не увидит никто! Так все и вышло. Морщилась Милица, вздыхала, а жевала траву что твоя коровушка. А как последний стебелек съела, руками за живот схватилась и понеслась в отхожее место, через грядки перепрыгивая.
- Терпи, дева! Это из тебя колдовство выходит, - крикнула я ей вслед.
Ничего, в следующий раз умнее будет! Ну а я – что я? У меня дел невпроворот, я вот печку собралась побелить, дом подмести, подушки да одеяло вынести на солнышко, чтобы оно перо и пух прожарило как следует. Мало ли в доме работы? Вот еще, подумала, надо в лес сходить, за грибами да ягодами, чтобы к зиме насушить, наквасить, с медом уварить. Тётка всегда говорила, что хороший тут лесок. Приветливый. Только почему-то странно улыбалась при этом.