Глава 9 · Летний дуб

Варя и Данилов

Сборы были недолги.

Почему-то казалось – причем всем троим, Варе, Данилову и Дарине! – что лететь на Алтай надо срочно, сверхсрочно, молнией!

Казалось бы: если и оставалось там волшебное в любом виде, – ждало оно их почти сто лет и еще подождет.

Но нет: даже Варя говорила, что ехать следует прямо сейчас – или никогда.

Возможно, ведьма на нее морок наслала? Как и на Данилова? Хотя он на себе никакого воздействия со стороны не чувствовал.

Когда они возвращались из Северной Пальмиры в Москву, опять на «Красной стреле», в темноте ночного купе Варя ему прошептала: «Ты, пожалуйста, не гордись, что я тебя ревную к этой девице и потому одного с ней не отпускаю. Ни в Питер, ни теперь на Алтай. Дело не только в этом (хотя и в этом тоже). Я чувствую, что буду там очень нужна тебе – не знаю пока, зачем и почему».

А он спросил Варю про другое:

– Скажи, а мы Сеню с тобой завели в гостинице «Гельвеция»? Когда возвращались из Эстонии? Помнишь, я тогда Петренко в Кузнечном переулке наутро встретил? А он потом на Лиговке рассказал про Козлова, что тот натворил и сможет еще натворить?

– Мне кажется, да, – проговорила она, прижимаясь к нему. – Сенечка начался тогда.

– Но тогда не сходится. Ведь ты сказала, помню, под Новый год: беременность шесть недель. А возвращались мы из Таллина десятого сентября. Не сходится.

– Ну, что-то мне врачи приуменьшили, что-то я приврала. Главное, Сенечка точно родился через сорок недель, начиная с той даты.

Возвращение в ночном поезде в Москву, когда они лежали, обнявшись, на одной полке, – а Сенька мирно дрых на соседней за защитным бортиком, – почему-то очень запомнилось Данилову.

Как и вечер в Питере, когда они успели немного погулять, взявшись за руки, только вдвоем.

Давно подобного не было – после рождения Сеньки ни разу.

Они под неугасимым солнцем белой ночи дошли тогда до Фонтанки.

Потом заглянули в магазин на Владимирском, купили Ольге Николаевне Петренко в подарок расписное блюдо от Императорского фарфорового завода для украшения кухни.

Однодневная, как в студенчестве, поездка в Северную столицу запомнилась, словно долгое и насыщенное путешествие.

А Варя вдобавок задание Петренко успела выполнить. Когда Данилов с ведьмочкой отправились на встречу с Евгенией Дмитриевной Дороган, она незаметно приныкала ее чашку, аккуратно положила в полиэтиленовый пакет и сунула в сумку.

Когда вернулась в столицу, несколько дней не могла трофей полковнику отдать. Наконец он сам заскочил однажды вечером, перехватил искомое. Для чего, почему, – пояснять опять-таки не стал, а Кононова не спрашивала; знала, что все равно не скажет.

Они с Даниловым вовсю готовились к поездке. Почему-то снова захотелось унестись куда-то. Оба однажды признались самим себе и друг другу, что утомились: обрыдло размеренное существование, дом-работа-ребенок. Наверно, именно потому они бросились в грядущую экспедицию, будто в омут, – не в поисках приключений и не из-за нетерпячки со стороны Дарины.

А ведьма подзуживала. Не успели они уехать из города на Неве, как она написала перед своим рейсом из Пулково: «Проработала маршрут на Алтай. Завтра пришлю вам на утверждение и, когда дадите добро, буду бронировать отели и билеты брать».

Сименс (антрепренер и менеджер Данилова) сразу взвился, услышав, что он собирается уехать. «Как?! Отменять назначенные визиты?! У нас каждый день расписан на три недели вперед! Ты что, не понимаешь, как это для бизнеса плохо?! Давай перенесем твою поездку на осень и хорошенько подготовимся. Там, на Алтае, и люди богатые есть, и санаториев полно. Устроим полноценные гастроли – никогда в тех краях не были, народ к тебе валом пойдет со своими проблемами! А сейчас вдруг срываться – это ж непрофессионально!»

Данилов и сам понимал, что бизнесу отъезд явно повредит, и перед людьми было совестно – теми, кто на визит к нему уповал и кому теперь придется отказывать. Уговаривал Сименса: «Пойми, форс-мажор, срочно надо ехать», – хотя, по правде говоря, никакого форс-мажора не наблюдалось, лишь вспыхнувшее горячее желание.

В итоге уговорились, что хотя бы ближайшую неделю он отработает. Уедет в понедельник, свой выходной, а к следующему воскресенью вернется. Тех клиентов, что записаны на дни, пока его не будет, они с Сименсом постараются разбросать на раннее утро или поздний вечер наступающей недели или на то время, когда Данилов появится. Придется по два дополнительных пациента ежедневно принимать. Тяжеленько, конечно, будет – но ведь он сам хотел!

Разница во времени с Алтаем съедала по дороге туда целый день. (Лететь в ночь с ребенком Варя категорически отказалась). Для нее с Сенькой купили билеты бизнес-класса. Дарина, естественно, тоже заявила, что путешествует только по высшему разряду.

Данилов стоически сказал, что ему лететь бизнесом совесть не позволяет: «Это барство дикое, в три раза переплачивать! Четыре часа всего в самолете, прекрасно проведу время в экономе!»

Кононова пыталась его уговаривать: дескать, он хорошо зарабатывает, может себе позволить подобную блажь, – но переубедить не смогла.

Вылетели в понедельник рейсом в полдесятого утра. Для Сеньки это был первый в жизни полет, и Варя волновалась: как перенесет? Как у него ушки на смену давления будут реагировать? Не станет ли орать как резаный на весь самолет – в бизнес-классе непростые люди летают, могут за подобное и ножиком в бок пырнуть (в бизнесе, как известно, столовые приборы не из пластика, а натурально металлические). Но нет. Малыш лишь покряхтел недолго на взлете, чуть всплакнул, но потом задрых без задних ног (вставать пришлось в половине шестого).

Данилов тоже неплохо себя чувствовал, хоть и в экономе. Когда круглые сутки напролет то работаешь, то с ребеночком занимаешься, то странные посторонние проблемы решаешь, посидеть спокойно, полистать глянцевый журнальчик и то счастье. А Варя и вовсе наслаждалась в просторном кресле, вкусно и не спеша ела, попивала винцо, которое постоянно подливала в бокал стюардесса.

Сидящая через проход молодая ведьма делала вид, что пресыщена полетной роскошью, от вина и горячего отказалась и дремала, откинувшись в кресле с неприступным видом.

День из-за смены часовых поясов закончился быстро, и в Горно-Алтайске они садились, когда время клонилось к вечеру.

Аэропорт оказался маленький. Всего одна-единственная транспортерная лента для багажа. Вот тут-то, в тесноте и духоте зала, куда приезжали чемоданы, Арсений проявил себя во всю ширь: раскапризничался, разорался, перед пассажирами стало совестно. Варя быстренько унесла его.

В зоне прилета нашлась милая кафешка с видом на взлетную полосу. Кроме самолета, на котором они прибыли, на бетонке стоял лишь один.

Данилов с ведьмой долго ждали багаж, в котором львиную долю занимало детское питание (и коляска для Сени).

Когда, прихватив с собой Варю и ребеночка, вышли наконец из аэровокзала, их встретил немолодой мужик с чуть раскосыми глазами, с обветренным лицом. Он передал Дарине ключи от авто. Именно она взяла на себя организацию поездки, билеты покупала, гостиницы заказывала – Данилов, с головой ушедший в работу, в это даже не вникал.

Она и о машине договорилась. Заранее сказала компаньонам: «Нам потребуется джип, не паркетник какой-нибудь, а настоящий, полноприводный».

– А на конях скакать не придется? – усмешливо спросил ее Алексей, памятуя о том, как сложно добиралась до места первая Казарлыцкая экспедиция.

– Надеюсь, нет. И на плотах тоже не поплывем. Мы с другой стороны к курганам подъедем, не от Терлецкого озера и перевала Кату-Ярык, а снизу, с Чуйского тракта. С двадцать девятого года его все-таки привели в порядок.

Праворульный японский джип оказался совсем не новым, но брутальным, четыре на четыре, с высоким клиренсом, шноркелем[19]. Данилов восхитился: «Ух, боевая машина!»

Он сел за руль, Варя с Сенечкой уместились сзади, ведьма – на пассажирском сиденье. Она же поставила точку на навигаторе:

– Ехать нам недолго, сегодня переночуем в комфорте. Назавтра предстоит длинный перегон.

Арсений, пропустивший дневной сон, сразу вырубился у мамы на ручках: разница во времени минус четыре, по-местному было восемь вечера, по московскому – четыре часа дня. Варя тоже начала поклевывать носом.

Данилов рванул.

Сам город Горно-Алтайск остался в стороне. Мелькнули только окраинные частные дома за высокими заборами, пара панельных хрущевок, вывеска «Вкуснямба» и залихватский слоган: «Кто охочий до еды – пусть пожалует сюды!»

Дарина мимоходом просвещала Данилова, вполголоса зачитывая из путеводителя: «Горно-Алтайск – единственный город в республике, остальные населенные пункты – поселки или деревни… Людей в Горном Алтае проживает мало, всего двести двадцать тысяч человек, а в единственном городе – меньше семидесяти тысяч… Плотность населения – два (с небольшим) человека на один квадратный километр… Промышленности практически нет. Местное население занимается скотоводством, охотой, рыболовством, собирательством… В последнее время бурными темпами развивается туризм…»

– Это я и сам вижу, – тихонько пробурчал Данилов. По дороге впереди, сзади и навстречу тащились авто с новосибирскими, омскими, кузбасскими номерами – не говоря о соседнем регионе, который тоже именовался Алтаем, но другим: Алтайским краем.

Встречались московские номера и даже питерские.

Дорога вилась по берегу реки, которая временами взблескивала за деревьями удивительно изумрудной водой. «Это Катунь», – просветила Дарина.

Ведьмочка вела себя удивительно смирно, словно подчиненная, ни о чем не спорила, на рожон не лезла. Смиренно смотрела на Данилова и Варю как бы снизу вверх.

Солнце меж тем склонялось за высоченную, почти отвесную гору справа, всю поросшую лиственным лесом. Впереди вверху ярко-синим светилось небо, и от этого сочетания природного золотого, темно-зеленого, изумрудного и аквамаринового захватывало дух.

Дорога оказалась на удивление хорошей: свежей, ровной, без ям. Они миновали популярный еще с советских времен горнолыжный курорт Манжерок. Здесь шла стройка. Вокруг там и сям на горах возвышались строительные краны. Дорогу ремонтировали, и пришлось затормозиться в пробке. Дарина напела вполголоса приятным контральто:

– «Расскажи ты мне, дружок, что такое Манжерок? Может, это городок, может, это островок?.. Дружба – это Манжерок! Верность – это Манжерок! Это место нашей встречи – Манжерок[20]…»

– Боже мой, что это? – вопросила проснувшаяся Варя.

– Старинная советская песня. В шестидесятые годы ее Эдита Пьеха пела. И Муслим Магомаев.

Вскоре добрались до места назначения.

Спа-отель «Сосновый бор» и впрямь раскинулся посреди тщательно вылизанной и прибранной сосновой рощи.

Они остановились на гравийной парковке. Варя стала чуть покачивать на руках сыночка, чтоб не просыпался, а Данилов отправился в отдельно стоящий домик рецепции за ключами.

Перегрузили багаж и детскую коляску в специальную тележку с вездеходными колесами, и Алексей покатил ее – заселяться.

Домики стояли строем, по линеечке, но в почтительном отдалении друг от друга. Были они все как один зеркальными с ног до головы. В стенах отражались сосны вокруг, трава и небо, близлежащие горы.

Один из домиков заняла Дарина. Семье Даниловых достался иного фасона – без зеркал, зато больше размером, с дополнительным диваном и панорамным окном, глядящим прямо на гору на противоположном берегу Катуни.

Едва пришли, Арсений проснулся в великолепном настроении и немедленно принялся изучать убранство номера. Особо его впечатлило панорамное окно до пола, которое он стал проверять на прочность, барабаня ладошками.

Вскоре стемнело, и среди травы меж домиков зажглись шаровидные светильники.

Путешественники отправились ужинать. Арсения восхитил прыгающий среди травы кролик – пришлось задержаться, пока малыш не насладится представителем живой природы.

Цены в ресторане оказались совершенно московскими – или, скорее, центрально-московскими: Патриаршие отдыхали. Зато подавали местные специалитеты: индигирку и сугудай из сырой рыбы, строганину из марала.

Долго, едва ли не час ждали заказанную бутылку розового вина.

На сладкое ели чок-чок – местный десерт из молотого ячменя с медом.

Девушки были милы друг с дружкой.

Арсений разгулялся и никак не хотел возвращаться домой, то есть в номер.

Ресторан оказался полон, за соседними столиками кутили богатеи: цены в отеле оказались забубенные – два номера за одну ночь обошлись компании едва ли не в сорок тысяч.

Дарина вела себя кротко. Варя тоже не проявляла ни малейшей ревности или соперничества по отношению к молодой товарке.

После ужина они разошлись по домикам, договорившись назавтра стартовать в девять – дорога предстояла дальняя.

Сеня, внутренние часы которого сообщали ему, что сейчас не двенадцать ночи, как за окном, а восемь вечера, укладываться никак не хотел. Прыгал по кровати, просился к полюбившемуся окну, за которым вдруг стало совершенно темно. Чтобы не отвлекать и не возбуждать сына своей персоной, Данилов вышел пройтись.

Прохладный чистейший горный воздух будоражил кровь, вливаясь в легкие. В вышине сияли мириады колких хрустальных звезд. Кругом расстилалась прирученная, дрессированная природа: подстриженная трава, блистающая в лучах светильников, ухоженные, посыпанные гравием дорожки. Вокруг там и сям возвышались зеркальные домики, но из-за отражений они тоже казались частью пейзажа.

Данилов спустился на берег Катуни. Широкая и сильная, она поплескивала в стремнинах и на водоворотах. Противоположный берег, круто уходивший вверх на сотни метров, весь порос лесом. К древней отмели тоже добрались человечьи фонари. Алексей потрогал воду – ледяная!

Погуляв полчаса, он решил возвращаться. Когда проходил мимо одного из зеркальных домов, его негромко окликнул женский голос. Он обернулся. С веранды ему махнула рукой Дарина. Она была одета в белоснежный гостиничный халат.

– Что? – спросил он, полуобернувшись.

– Хочу тебе кое-что сказать, – молвила она низким голосом.

– Говори.

– Не хочу орать. Иди сюда. Да не волнуйся, – она рассмеялась, – я не в опочивальню тебя зову, а на веранду. На твою честь посягать не собираюсь.

Они присели на плетеные стулья. Высокий стеклянный бордюр скрыл их, словно призраков, из вида.

– Я чай сонный заварила. Завтра вставать, а у меня сна ни в одном глазу. По-московски всего девять вечера. Будешь, Леша, чаек? Целебный. Мои собственные травки, лучше любых алтайских.

– Налей.

Дарина, возможно, включила свою ведьминскую силу. А может, действовали юность и красота? Во всяком случае, он сидел напротив, и уходить не хотелось. Прихлебнул ароматный чаек.

– Что ты такого хотела мне сказать? – спросил Алексей. Голос его против воли дрогнул.

– Я вот думаю… – задумчиво протянула она. – Тебе не кажется, что мы прекрасная пара?

Он дернулся, и тогда она со смехом поправилась:

– Нет-нет, я не имею в виду матримониальные аспекты. Живи со своею Варварой. Я в смысле бизнеса. Представляешь, какие дела мы сможем вершить вдвоем, когда объединимся? А если вдобавок волшебное найдем?

Она, как бы нечаянно, закинула ногу на ногу. Полы халата распахнулись, и длинные ножки обнажились до самого бедра.

«Кажется, меня соблазняют», – усмешливо подумал Данилов, а вслух сказал:

– Давай поговорим об этом позже. Когда в Москву вернемся.

Не только ножки пошли в ход – девушка подалась вперед, и в прорези халата стало видно роскошное упругое декольте.

Тело сидящей напротив девушки манило, будоражило. А может, то действовал колдовской чай?

– Ты же хочешь меня? – проговорила Дарина очень-очень тихим низким голосом. – Возьми. Я не буду против.

– Нет-нет! – почти выкрикнул Данилов и резко встал. Кресло едва не упало. Голова туманилась, горло перехватило.

– Все будет хорошо. Никто ничего не узнает.

Ведьма зазывно сверкала в полутьме огромными черными глазами.

Он резко развернулся и пошел прочь.

В своем домике Варя и Арсений мирно спали рядышком, вдвоем в огромной кровати.

Данилову жена постелила на диване у панорамного окна.

Глухие черные шторы она не закрыла – наверное, с умыслом, чтобы назавтра, как взойдет солнце, наслаждаться видом горы, покрытой лесом и нависающей над Катунью.

Чтобы выгнать из чресел вожделение, которое, помимо воли, все-таки накрыло его, Данилов отправился в душ и стоял под ним, чистил зубы, попеременно пуская то обжигающе горячий поток, то суперледяной.

Наконец успокоился, отправился на свой диванчик, лег.

И почти мгновенно уснул – может, сказалась усталость от дороги, а может, и впрямь колдовской чай ведьмы не только приворотное зелье содержал, но и сонные травки.

Проснулся Данилов посреди ночи. Он чувствовал себя совершенно выспавшимся – хотя прошло, наверное, совсем немного времени. За окном было темным-темно.

Он почувствовал, как кто-то скользнул в его ложе. «Варя решила мне сделать сюрприз». Женщина обняла его сзади, крепко прижалась грудью, обхватила руками. И это была НЕ Варвара.

Он дернулся и попытался освободиться.

– Не бойся, дурачок, – прошептала ему в ухо ведьма – да-да, это была она! – Варька твоя спит, Сеня тоже. И я гарантирую, они не проснутся. Будут крепко почивать до самого утра.

И хотя его тело немедленно откликнулось и возжелало ее, он с силой отцепил от своей груди ее руки и резко отодвинулся.

– Глупый, глупый, – прошептала она. – Я же хочу тебя, и ты меня хочешь!

– Нет, нет! Перестань! Это все неправильно.

– Один раз. Только один. Я обещаю. И дальше между нами не будет ничего. Я не стану тебя преследовать. Когда мы вернемся в Москву, если ты не захочешь, больше никогда не увидимся. Клянусь тебе.

Алексей отодвинулся и вскочил с дивана, прикрываясь одеялом. Дарина встала на колени и, совершенно нагая, двинулась к нему, опираясь на голени.

– Не понимаю: зачем тебе это нужно?! – Несмотря на то что он говорил вполголоса, ни Варя, ни Сеня действительно не проснулись. Лежали оба как убитые, не шевелясь.

– Лешенька, как ты не понимаешь, – горячо шептала она. – Я ведь ведьма, а ты ведьмак. И сильный в нашем деле, я таких еще не встречала. Ты представляешь, каким будет наш ребенок? Давай же. У меня как раз опасные дни. Сделай мне ребеночка. И клянусь! Больше никогда, ничего! Никаких алиментов и требований. Ты меня, если сам не захочешь, больше никогда не увидишь. И не услышишь ничего ни обо мне, ни о ребенке. Это никакая не измена. И не любовь, если честно. Ты мне просто дашь частичку себя. И все. Если так боишься изменить своей Варьке, давай без проникновения. Я все сделаю рукой. Или ты сам.

– Нет! Перестань. Хватит. Убирайся.

Он отошел в угол.

У французского окна валялся белоснежный халат. Данилов поднял его, швырнул ей.

– Уходи!

Она страшно сморщилась. Прошипела:

– Дурак! Подкаблучник.

– Хватит. Уматывай.

Она накинула халат. Минуту постояла, не запахиваясь.

– Ну? Последний шанс. Тебе ведь хочется, я вижу.

Он молча раскрыл перед ней французское окно. Повеяло ночной прохладой.

Она запахнулась, завязала пояс. Язвительно ухмыльнулась и вышла вон.

На прощание полуобернулась:

– Ну и оставайся со своей мамочкой, сосунок! Подумаешь, драгоценность какая! Найду кого получше. А ты не раз пожалеешь, что отказался. Даже не представляешь, мальчик, на какие сияющие высоты я смогла бы тебя поднять этой ночью, какие вершины показать!

Когда она ушла, Данилов бросился к кровати «кинг-сайз», на которой спали Варя и Сенька. На первый взгляд с ними все было нормально. Варвара дышала глубоко и ровно и чуть улыбалась во сне. Арсений лежал на спине, раскинувшись, как маленький богатырь. Он смешно сжимал кулачки и временами хмурился.

Как ни странно, после всех перипетий Алексей лег и спокойно уснул.

Сенька, довольный и бодрый, проснулся в семь. За французским окном вовсю сияло утро, птицы оголтело орали и носились друг за дружкой. За вершины противоположного берега Катуни зацепились облачка.

– Как ты спала? – спросил Данилов у Вари. – Выспалась?

– Выспалась прекрасно. Даже ничего не снилось.

Завтрак в тесном ресторане оказался обильным и вкусным.

Уходя, столкнулись с Дариной – она, как всегда (днем), была спокойна, радушна, весела.

В девять встретились у машины. Дорога предстояла дальняя.

Сеня, спутавший часовые пояса, капризничал. Впрочем, когда уселись в джип, он быстро уснул.

Данилов сел за руль и погнал, сколько позволяла дорожная обстановка. Теперь он досадовал, что согласился на эту экспедицию, сердился на себя и тем более на Дарину. Ему мечталось поскорее все закончить, расстаться с ней и больше никогда, ни за что не видеться.

«Будь она неладна и трижды проклята! Воистину – ведьма. Сатанинское отродье».

Под колесами расстилался Чуйский тракт – по признанию многих, одна из красивейших автотрасс мира. Справа и слева от дороги резко поднимались покрытые лесом горы. Почти все время чуть поодаль вилась странно изумрудная, стремительная Катунь. На порожистых местах в ней то здесь, то там стояли рыбаки в высоких сапогах: ловили хариуса.

Сотовая связь исчезла и появлялась лишь время от времени.

Потом горы расступились, отодвинулись от трассы, и в долине расстелились ярко-зеленые луга. На них паслись тучные, ухоженные пятнистые коровы. Иногда их сменяли плотные отары овец.

Когда горы снова придвигались к дороге, видно было, как по скалам деятельно прыгают горные козы. Давненько Данилов не видел за окнами столько сельскохозяйственных животных.

Дорожное покрытие оказалось прекрасным. И несмотря на то, что трасса была двухполосной, ехали ходко, разгоняясь до трехзначных отметок, – а когда впереди кто-то тащился, Данилов ловко обходил его по встречке. Пока нужда в полноприводных джиповских приспособлениях совершенно отсутствовала.

Вскоре начались перевалы. Дорога петляла, взбираясь все выше и выше. Головокружительные повороты следовали один за другим.

Когда Данилов вдруг совершил опасный (как показалось Варе) обгон, она сказала ему: «Давай я сменю».

– Нет-нет, я не устал, – запротестовал он.

Жена возразила:

– По мне, лучше сидеть за баранкой, чем с малышом тут сзади возиться. – Сеня как раз проснулся и лазил повсюду, по мере возможностей и маминого соизволения удовлетворяя свое любопытство.

– Давай я возьму его, – предложила Дарина.

– Нет! – запротестовал Данилов так горячо, что Варя удивленно вопросила:

– Э-э, ты чего?

– Да так, – смешался мужчина.

– А ты машину вообще водишь? – меняя тему, вопросила Кононова Дарину.

– А надо?

– Сейчас – нет, мы и сами справимся. Просто спрашиваю.

– Я все умею делать, – усмехнулась та, – что необходимо современному человеку.

На одном из перевалов, Семинском, после едва ли не сотни крутых поворотов, поднявшись почти на два километра над уровнем моря, Данилов все-таки остановился.

Здесь возвышался обелиск в честь двухсотлетия вхождения Алтая в Россию. На противоположной стороне трассы плечом к плечу стояло множество деревянных палаток с сувенирами, кофе, местными специалитетами. Лавируя между припаркованными машинами, туристы, галдя, как чайки, покупали копченое мясо марала, кашемировые спортивные костюмы, кедровые орешки, напитки из пантов, высокогорный мед, жевательную живицу, резные деревянные и костяные украшения, бисерные сумочки и кожаные бейсболки.

– Мы не туристы, у нас экспедиция, – с оттенком суровости молвил Данилов, – поэтому, дорогие дамы и не менее уважаемые джентльмены, давайте не терять время на покупки. Вот сделаем дело и отоваримся на обратном пути.

Девушки переглянулись, пожали плечами, но молчаливо согласились. Данилов видел, что Варе хотелось прикупить хотя бы кашемировую шапочку или шарфик, но она не стала протестовать. А ему мечталось побыстрей исполнить что задумано – желательно сегодня, и распроститься с ведьмой навсегда.

Обратные авиабилеты взяли по гибкому тарифу, поэтому он надеялся, что они смогут улететь с Алтая когда захотят.

Но все равно, как ни спешил Алексей, пришлось сделать привал, попросить в одном из кафе разогреть едушку для Сенечки, покормить его.

Варя пересела в водительское кресло. Какое-то время ехала не спеша, привыкая к праворульной машине и извилистой дороге, а потом начала летать не хуже Данилова.

Несмотря на то что изначально навигатор показывал: от отеля до Казарлыцких курганов ехать пять часов, и мчались они, явно нарушая скоростной режим, все равно в итоге получилось гораздо дольше.

Сене в пути требовалось не только есть, но и делать пи-пи, гулять по твердой земле, менять обстановку.

Варя настояла, чтобы они остановились у бревенчатой закусочной и пообедали – несмотря на олдскульный и колхозный вид, блюда там оказались вкусными и качественными.

– Не знаю, как там с общепитом дальше по тракту, поэтому давайте запасемся едой на вечер и на утро, – предложила ведьмочка. Она к Данилову лично ни разу не обратилась и смотрела в его сторону, поджимая губы.

В багажнике джипа обнаружилась сумка-холодильник, и они заложили туда три порции мантов себе на вечер и омлет на утро. Вдобавок в шалмане нашлись в продаже удивительные банки: пепси-кола, сделанная в… Афганистане!

Взобрались на новый перевал под названием Чике-Таман, и после него природа стала другой: горы пошли безлесные, поросшие чем-то красным и желтым.

После поселка Акташ им следовало сворачивать с Чуйского тракта по направлению к Казарлыцким курганам налево и по неважной дороге ехать в горы (и в гору).

Часы показывали шесть вечера, путешественники притормозили на обочине и держали совет.

– Чтобы поработать по-настоящему и что-то выведать про Ларису и волшебное, нужна свежая голова и восприятие, – молвила Дарина. – Поэтому давайте остановимся.

Хоть Данилову и претило ожидание, возражать он не стал.

– Да и Сенюшка вымотался, – поддержала Варя.

– Я здесь, в Акташе, заранее мотель заказала, – продолжила ведьмочка. – Давайте отдохнем.

Как ни хотелось Данилову минимизировать общение с Дариной – уж точно не ночевать с нею поблизости, – пришлось согласиться с разумными доводами.

Мотель в Акташе оказался наподобие «Соснового бора», только классом на три порядка ниже. Деревянные каркасные домики стояли на лужайке. Основные удобства в избушках имелись: горячая вода, вай-фай, ватерклозет, но внутри оказалось тесно, неуютно, неудобно.

Подогрели еду на общей кухне и рано разошлись.

А около восьми вечера выключили свет – Интернет и сотовая связь тоже пропали. Данилов отправился узнать, в чем дело. Хозяин мотеля, низкорослый бородач, обрадовал тем, что поломка на линии и света, да и связи не будет до утра.

Петренко

Собственной лаборатории у КОМКОНа не было, и экспертизу для комиссии делали на аутсорсинге: в центре криминальной полиции. Поэтому возможностей у Петренко подгонять специалистов и торопить их практически не было. Разве что попросил он завлаба генетической лаборатории сделать поскорее да написал в сопроводительных документах: CITO!!! – с тремя восклицательными знаками.

Ко вторнику результаты анализа генетического материала Дарины Андреевны Капустиной оказались готовы. Часа в три дня фельдъегерь доставил их в расположение комиссии.

Петренко нетерпеливо открыл конверт.

Так и есть: с образцом номер один совпадение девяносто девять и девяносто девять сотых.

С образцом номер два – то же самое.

Петренко немедленно стал звонить Варе – телефон оказался вне зоны приема.

Набрал Данилова – то же самое.

Тут в его начальственный кабинет постучали.

– Войдите!

На пороге появился капитан Вежнев.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться?

– Обращайтесь!

– Вы разыскиваете Кононову и Данилова?

– Откуда у вас такая информация?! – нахмурился Петренко.

Не отвечая на вопрос, Вежнев проговорил:

– Они сейчас все трое, и Арсений тоже, находятся на Алтае, в горах, в поселке Акташ. И с ними – так называемая ведьма Дарина Капустина.

Полковник мысленно выругался и в черта, и в бога, и в архангелов, а потом выдохнул:

– Значит, они все трое в опасности!

– Разрешите, товарищ полковник, я возьму билеты на ближайший рейс в Горно-Алтайск?

Петренко на секунду задумался: «Если б то была санкционированная операция, я мог бы от имени тайной полиции обратиться к военным, они бы выделили борт. Но у нас это частная история, можно сказать, семейная, и придется очень и очень долго объяснять, почему мне нужен самолет, – а драгоценное время уйдет. Лучше действовать самостоятельно».

– Берите, и поскорее.

Варя и Данилов

Договорились наутро выехать пораньше – все равно Сенька пробуждался чуть не вместе с птичками и Варе с Даниловым спать не давал.

Свет так и не включили, связи не появилось. Хозяин мотеля подогрел еду для них (и, главное, для Сенечки) на газовой плитке, питаемой от баллонов.

Выехали в половине восьмого – немыслимое время для «совы»-Данилова, который первый свой прием раньше полудня старался не назначать. Но по-московски и было полдвенадцатого дня.

Они проехали насквозь поселок Акташ: там оказалось множество турбаз, типа той, в которой они жили, и гостевых домов; огромный магазин «Красное-Белое», который как бы довлел над центральной площадью и выглядел местным светочем и местом притяжения; маленькая, похожая на сарай православная церковь.

Дорога круто пошла в гору. Язык следовал за языком.

На одной из скал кто-то вывел белым: «16 мая 1946 г. С Богом возвращаюсь на Родину!!!»

– Довольно странно, что в сорок шестом году, при Сталине, Бога припоминают, – скептично проговорил Данилов. – И с большой буквы. Да и выглядит надпись свеженько, будто вчера нанесли.

– Я читала про это, – возразила Варя. – Действительно местный мужчина возвратился тогда с фронта. А надпись такая новенькая, потому что то ли сын его, то ли внук местной администрацией руководит.

Недавно проложенная дорога, закладывая виражи, тянулась все выше в горы. По краям то возвышались неприступные скалы, то где-то внизу проявлялись долины со сверкающими озерами.

Проехали насквозь село Улаган. Добротные дома, православная церковь, магазины, сберкасса – и очень не по-нашенски выглядящие редкие прохожие на улице: с обветренными лицами, раскосыми глазами, в сапогах, цигейковых кацавейках.

– Это село теленгитов, – пояснила Дарина. – Одна из алтайских народностей, очень воинственная. Именно отсюда, из этого села, тогда, в двадцать девятом, пришли на подмогу на Казарлыцкий курган местные рабочие.

Вскоре после того, как проехали поселок, нормальная дорога кончилась. Дальше ее только начинали строить – кое-где об этом свидетельствовали горы щебня и вяло ползающая дорожная техника. Тут-то наконец пригодились способности джипа и водительские умения Алексея. Потащились вверх по склону, в пыли, наматывая поворот за поворотом.

И вот наконец распахнулась широкая, просторная долина Казарлыцких курганов.

Возле дороги притулилась минимальная туристическая инфраструктура: площадка для автобусов, деревянное кафе и туалет. И стенды-плакаты, посвященные раскопкам.

Никаких туристов, по причине раннего утра, не оказалось, и путешественники в одиночестве отправились к курганам.

На поблекших от солнца стендах экспонировали фото – в том числе тех, о ком Дарина рассказывала Данилову: академик Кравченко, человек дореволюционного склада с пышными усами; Михаил Земсков – худенький, в очочках, лысоватый, в кожанке и сапогах; увлеченно рассматривающая что-то в раскопе Мария Крюкова, в замужестве счастливо ставшая Земсковой.

Все они для него после ее повествований в каком-то смысле казались родными.

И никакого упоминания о Ларисе Дороган – да и кто она такая, девятнадцатилетняя девчонка, без вести пропавшая в далеком двадцать девятом году!

В широко распахнувшейся между гор долине имелись и другие курганы. После первого, раскопанного в двадцать девятом, за остальные академик Кравченко и доктор наук (к тому времени) Земсков принялись лишь в сорок седьмом – помешали репрессии и война.

Наших путешественников интересовал самый большой, самый дальний и самый первый.

– Вы идите вперед, – сказала Варя, – а я не спеша за вами с Сеней.

Переглянулись, Данилов пожал плечами, и они с Дариной быстро пошагали по гравийной дороге.

На обочине из травы выглянул любопытный суслик.

Высоко над ними парил, широко раскинув крылья, одинокий черный коршун.

– Забудь о том, что было ночью, – бросила на ходу, не глядя на Алексея, ведьмочка. – Не было ничего. Не нужен ты мне совершенно.

– А я и не помню, что что-то было.

Наконец они достигли первого кургана: широкий круг площадью около ста квадратных метров возвышался на вышину человеческого роста, весь усыпанный крупными булыжниками. Возле – новый выцветший стенд, и на нем опять все те же лица: академик Кравченко, молодой Земсков, хорошенькая Мария Крюкова в полевой одежде. Раскосые рабочие рядом с конями, оседланными и в уздах.

– Давай, Данилов! Наш последний подвиг. Здесь мы должны узнать о судьбе волшебного – или нигде.

Никого не было видно на десятки километров кругом – только горы вдали, изумрудные луга и лес вокруг. И далеко, у дороги, памятники современной эпохе: деревянное кафе, домик туалета, железные решетчатые ворота на замке. Единственная (их) машина на парковке и две фигуры, не спеша идущие к ним: побольше – Варя, у нее в одной руке коляска, в другой – ручка маленького человечка Сенечки.

Данилов по булыжникам залез на плоскую поверхность кургана. Подал руку и помог забраться наверх Дарине. Они сделали десяток шагов и встали в самый центр древнего захоронения.

– Простите нас, духи места, – с чувством произнесла Дарина, – и вы, властители загробного царства, за то, что мы своим присутствием оскверняем ваш покой… Данилов, дай мне свои руки. Да не бойся, я тебя не укушу. И настраивайся на ту далекую ночь в августе двадцать девятого года…

Он протянул к девушке обе руки. Она взяла их. Пальцы ее были холодны и чуть подрагивали.

Медленно стала подступать другая реальность: ночь, яркие звезды, тот же самый курган, только раскопанный в глубину метров на пять…

Август 1929 года

Лариса

Разумеется, мне нисколько не нужен был этот хиляк Земсков. Да после того, что я заполучила, самые богатые, красивые и властительные мужчины мира смогут пасть у моих ног: Дуглас Фербенкс, Вандербильд, Муссолини!

В ту ночь мне просто хотелось позлить эту напыщенную аспирантку Машку Крюкову, отомстить ей за высокомерие и всезнайство.

А какая месть может быть слаще, чем отбить у девушки мужчину, по которому она безутешно вздыхает и на которого нацелилась!

А я знала, что она в него влюблена. И, хоть Земсков не показывал вида, я знала, что он сам не против ее притязаний.

Знала неопровержимо. От него, от волшебного.

Оно все мне показало: что есть между ними и что будет.

Точнее, может быть.

А может – и не быть. Если я попрошу у волшебного иное.

И вот тут-то мне, конечно, хотелось испытать волшебное на настоящем деле: сумеет ли оно выполнить подлинное, потаенное мое желание?

Не пошлое материальное, в виде дензнаков или бриллиантов, а настоящее, идеалистическое, из мира чувств?

Конечно, материальное мне тоже понадобится, но – потом. Здесь-то, в алтайской глуши, зачем мне вещественные блага, деньги или сокровища!

Я загадала и пожелала, чтобы Земсков стал моим, и оно – сработало!

Одно мое движение, одно хотение, и неприступный Миша начал покрывать меня поцелуями, домогаться – так что я не знала, как поток его ухаживаний остановить. Не просить же вновь волшебное на этот раз избавить от него – совсем глупо желание тратить!

Поэтому очень хорошо вышло, что Машка в решающий момент появилась и спугнула нас. Все получилось совершенно замечательно: как она оскорбленной фурией выскочила из палатки и потом безутешно рыдала (я слышала), а Земсков дрожащим голосом подле нее блеял, винясь во всем и утешая. О! Вот он, момент моего торжества!

Но после случившегося стало совершенно ясно, что я, как говорили молодые веселые авторы Ильф и Петров, чужая на этом празднике жизни.

Ни эта несчастная экспедиция больше не нужна мне, ни тем более я – им.

Я притаилась за деревьями и слышала весь тот пошлый любовный вздор, который Мишенька Земсков нес к ногам своей возлюбленной Марии Крюковой. Просто фу!

Потом они успокоились и вдвоем полезли назад в палатку.

Ну, совет им да любовь, а меня ждут великие дела!

Я пошла в ту сторону лагеря, где спали теленгиты из Улагана, замечательные простые ребята. Они, конечно, тоже не были героями моего романа, однако нравились мне больше, чем ленинградские напыщенные умники.

Они меня многому научили. Например, скакать верхом. Два с лишним месяца назад, когда мы добирались к курганам от Телецкого озера, я сидела на коне, словно свинья на заборе, – но теперь эти мерины-двухлетки, на которых прибыли из Улагана рабочие, стали мне подвластны. А что вы хотите! Каждый день я ездила с чересседельными сумами к близлежащему ручью, три километра туда, под гору, три назад – и так ежедневно, десятки раз за день! Нашим ученым, видите ли, требовалась вода, чтобы растапливать мерзлоту в раскопе и доставать оттуда всяческую ерундистику – а меня в компании рабочего Николая (или по-местному Оша) поставили руководить доставкой воды.

Алтайцы обычно имеют два имени – одно русское, потому что всех их при старом режиме крестили по православному обряду, а второе исконное. Мне Ош-Николай много о себе и о своей жизни рассказывал, пока мы не спеша плелись, спускаясь на своих кониках по тропе к ручью, а потом забираясь наверх с водой.

Сейчас Николай-Ош, как и трое других рабочих, которые собирались нас провожать, дрыхли в стороне от наших палаток – под дубом, завернувшись в бурки.

Я прокралась в их стойбище.

Рабочие, как и все мы, выматывались в течение дня, поэтому я надеялась, что они не проснутся. Да и знали туземцы, что сегодня прощальный вечер, поэтому я не сомневалась, что они прикупили в магазине в своем поселке огненной воды и втихаря от нас раздавили пузырь-другой «рыковки» во славу советской науки. Так, похоже, и случилось, потому что храпели все они знатно.

В сторонке от рабсилы лежал инвентарь: лопаты, ломы, мотыги, переметные сумки. А рядом – седла и упряжь.

Луна светила так ярко, что легко можно было найти и выбрать, что мне нужно. Я взяла привычное – было немного страшно, потому что седлала я коня не слишком часто, обычно Николай приводил животное снаряженным.

Седло с подпругой и потником оказались тяжелыми, я еле дотащила их до «своего» коня. Стреноженный Салхын, или по-русски Ветерок, пасся вместе с другими меринами на лугу – точнее, он, конечно, спал стоя, временами очухиваясь и пощипывая травку.

Я подошла к нему, как учил Ош-Николай, с правой стороны. Погладила по голове, дала корочку хлеба – сахара в лагере к концу сезона образовался дефицит, как и практически всех продуктов.

Ветерок вполголоса заржал, приветствуя меня. Я положила и расправила у него на спине потник, сверху – седло. Заправила ему в рот железо, надела на него узду.

Иссиня-черное небо на востоке понемногу стало светлеть. И сразу несмело затрещали птицы.

Пора было уходить. Не ровен час, кто проснется.

Я принесла сумку со своими вещами, приладила к седлу. Самое главное было при этом все время при мне, в кармане юнгштурмовки.

Я подтянула подпругу, развязала путы, связывающие ноги моему Салхыну, сунула их в карман и вскочила в седло.

Получилось довольно ловко. Я многому научилась здесь, в экспедиции, и теперь не сомневалась, что эти знания и умения мне в жизни пригодятся.

Например, где-нибудь на королевском ипподроме, где аристократические дамы Британии демонстрируют друг другу и миру свои шляпки. Умение изящно сидеть в седле никогда не помешает ни одной гранд-даме.

Я выехала на тропу.

Держала путь в противоположную сторону от Улагана, где жили рабочие, и Бийского тракта. Я собиралась возвратиться в цивилизацию так, как мы и приехали в начале лета: сначала через перевал Кату-Ярык, а потом вдоль реки Чулышман к Телецкому озеру.

Волшебное было при мне, во внутреннем кармане штормовки, и оно грело мне сердце. Оставалось лишь возблагодарить всех богов (в которых я, разумеется, не верю) и мироздание за то, что они прислали мне его.

А ведь как все оказалось просто! В раскопе, под деревянным саркофагом, в котором изначально лежал труп Вождя (тело разорители могил вытащили некогда на поверхность), нашлась неприметная дубовая палочка. И никем она не была замечена. Ее не увидели самые первые, древние грабители – да и не нужна была им простая деревяшка, диким требовался металл: золото, бронза, серебро! Но ее не засекли и наши высокоумные ленинградские археологи.

Простая дубовая палка, в длину сантиметров тридцать и диаметром в два – правда, обточенная и искусно выделанная. На ней имелись непонятные знаки, похожие на письмена, буквы древнееврейского алфавита. Как они на ней оказались – неясно. Были ли они элементами азбуки? Ведь у этих древних людей, как говорили наши мудрецы, Миша Земсков и Машка Крюкова, не существовало письменности.

Поэтому-то мы ничегошеньки и не знаем о них.

«И поэтому столь важны (как наши ученые вещали) любые предметы материальной культуры, даже самые мелкие и незначительные, типа коврика или лошадиного потника».

Наверное, если б я им предъявила артефакт в виде резной дубовой палочки, они б с ума сошли от радости. Плясали бы вокруг нее, а потом выставили где-нибудь в музее, типа даже Эрмитажа. Но само Провидение надоумило меня скрыть находку и оставить ее себе.

На палочке, кроме иероглифов, имелись узоры, искусно выточенные древним ножом. И была она вся словно отполирована – но не от времени, не от того, что двадцать или все двадцать пять веков провалялась под землей. Нет! Я сразу заметила, что ее поверхность блестела от использования – прикосновений многих людей.

И тут кто-то словно шепнул мне… Клянусь, я услышала чей-то могучий голос: «Возьми это себе».

Не сказав никому ни слова, я оглянулась по сторонам. В раскопе я была совсем одна. И тогда незаметным движением сунула этот дубовый жезл за голенище сапога.

После работы в тот день под предлогом помыться я одна уехала к ручью на своем верном Ветерке.

Оставшись наедине с находкой, я долго рассматривала деревяшку. Она оказалась вырезанной из дуба – отец мой Петр Ефремович до того, как ушел в революцию, был столяром-краснодеревщиком и кое-чему меня в своем деле научил, во всяком случае – распознавать породы дерева.

Палочка источала магнетизм. В какие-то моменты мне казалось, что от нее исходит тепло и даже, как мне порой виделось, матовый свет.

И Салхын, который по большому счету был товарищем норовистым, стал подчиняться в тот день идеально. И потом – скажу, забегая вперед – он и в дальнейшем вел себя со мной с исключительным уважением. Казалось, понимает (и слушает!) не то что каждое мое движение, но каждую мою мысль.

Той же ночью, когда в палатке все улеглись, я взяла найденный предмет с собой в спальник. И знаете что! Он оказался теплым. Не от моих рук. Он был… словно живым… Будто котенок, источал привязанность, радость, понимание.

Я поняла, что оно, пролежав в подземелье тысячи лет, соскучилось по людям и признало меня своей хозяйкой.

С тех пор моя жизнь очевидно переменилась.

В ту же ночь я увидела сон – точнее, это можно было назвать видением – потому что пришло оно ко мне утром, когда я находилась на грани между забытьем и бодрствованием. Изображение, явившееся мне, оказалось таким ясным, словно я видела в кинематографе документальный фильм – причем лента была не черно-белая, как обычно, а цветная (я слышала, в Североамериканских Штатах такие начали в виде эксперимента снимать).

Я видела происходящее не только в цвете, но и сверху, словно кинокамеру каким-то чудом установили на птицу, которая парит над улицами города.

Мне открылся любимый Ленинград с чудного ракурса, с высоты примерно четвертого-пятого этажа, и я находилась как будто прямо над улицей, посредине ее. Подо мной бежали трамваи, ехали авто, шагали по тротуарам люди.

Улица внизу была та самая, где я живу, – Некрасова. И один из домов – мой.

Из единственного парадного выходил мой папочка. Только на дворе стояло не лето, как сейчас, а зима. Улица вся была припорошена снегом. А кто-то (не знаю, кто) словно произнес мне прямо в ухо хорошо поставленным голосом, как диктор радио: «Зима тысяча девятьсот тридцать восьмого года».

Значит, мне демонстрировали будущее. Я видела то, что случится через девять лет. С ума сойти, тогда мне будет целых двадцать восемь!

И вот папочка вышел из парадного. Хоть я видела все сверху, безошибочно узнала его. Все та же кожанка, которую он носил с самой гражданской, – уже в двадцать девятом году она выглядела заношенной и кое-где на воротнике треснула, а теперь-то, в тридцать восьмом, потерлась и подавно. Головной убор он, правда, поменял и шел не в заношенном малахае, над которым все смеялась бабушка, а в новой цигейковой ушанке с кожей.

Мороз там у них был знатный, потому что от дыхания папы и других прохожих поднимались облачка пара. Картинка в моем видении, хоть и была цветной, из-за зимы и снега казалась черно-белой. Только стены домов на нашей улице были разноцветными – правда, слегка полинявшими от времени: розовые, коричневые, бежевые. И купол храма напротив нашего дома отливал золотом – только крест с него к тридцать восьмому году, видимо, сняли.

Папочка пошел по Некрасова в сторону проспекта Володарского[21] – на углу с Надеждинской улицей находилась остановка трамвая. Он обычно ездил к себе в Смольный на пятом номере. Я в своем видении как бы следовала за ним по пятам, будто кинокамера летела на высоте третьего-четвертого этажа.

На пересечении Некрасова с Надеждинской[22] я вдруг увидела сверху вниз указатель: Надеждинская теперь называлась именем Маяковского! «Значит, – подумала я в своем сне, – пролетарский поэт умер? Или он стал настолько велик, что его именем, как в честь вождей, стали называть улицы при жизни?»

Но я не успела додумать свою мысль, потому что увидела, как рядом с папой тормозит черная машина. Пассажирская дверца ее раскрывается, и оттуда выходит дядя Вова Песочников. Я знала его, он служил в ГПУ и несколько раз приходил с женой к нам в гости.

Песочников – он был в таком же кожаном плаще, как папа, только гораздо новее – приветственно махнул отцу рукой. Видимо, хотел по пути подвезти его. Папа подошел, Песочников пожал ему руку, а потом открыл для него заднюю дверцу автомобиля. Папа похлопал его по плечу и залез внутрь. Машина сорвалась с места и умчалась – только она ехала почему-то не в сторону улицы Восстания, куда надо было папе, если б он направлялся к себе в Смольный, а в противоположном направлении, к проспекту Володарского.

Дикторский голос в моей голове вдруг явственно произнес с назидательной интонацией:

– Работникам НКВД рекомендуется во избежание возможных эксцессов производить аресты врагов народа не по месту жительства или работы, а в тот момент, когда они вырваны из своего привычного окружения: следуют на службу, или в командировку, или в отпуск.

«Что это? – встрепенулась в своем полусне я. – Значит, моего папочку арестовали? И он враг народа? И что такое вдруг услышанное мною “НКВД”? “НК” – это, конечно, “народный комиссариат”. А “ВД” – “внутренних дел”? Это, наверное, то же, что ГПУ, раз Песочников фигурирует в моем видении?»

Я не хотела и не могла верить в то, что видела. Но картинка, которую мне показали, и, главное, дикторский текст выглядели и звучали настолько ясно, что я не могла не думать об этом.

«Мой папа враг? Не может быть! Сейчас врагов и контриков ссылают и отправляют на Соловки, на строительство Беломорканала. Может, среди тех, кого берут, есть и невиновные люди? Подобное будет продолжаться дальше? И папочку тоже настигнет участь сия?..»

Сон (очень похожий на явь) закончился вдруг на полуслове и оставил после себя неприятное чувство.

На следующую ночь, когда я снова залезла в свой спальный мешок в обнимку с волшебным (так я про себя окрестила палочку), мне почему-то явилась моя бабушка. Она сидела на кухне нашей отдельной квартиры напротив меня, плакала, мелко трясла головой и приговаривала: «Да, да, нам надо срочно уезжать! Прочь, прочь из этого Ленинграда!»

И тогда после работы я решила написать отцу письмо. Обычно я писала маме, бабушке, иногда даже адресовалась маленькому братику Мите – но в этот раз решила побеспокоить папу.

Бабушка у нас в семье настоящий Бисмарк, как называл ее временами, смеясь, папа. Хотя она из отжившего класса, он очень уважал ее и всегда прислушивался к ее мнению. Но и он тоже, хоть и пролетарского происхождения, человек деятельный и умный. Иначе бы не выдвинулся в высокие сферы во времена революции и гражданской войны.

Я написала папе иносказательно: видимо, Соловками и Беломорканалами дело в стране не ограничится, и посоветовала, если что, бежать, не медлить. И предупредила его насчет Владимира Песочникова.

На следующий день я отпросилась у Земскова, села на Ветерка и отмахала через перевал двадцать километров в Улаган на почту, чтобы самой отправить письмо папе в Ленинград.

Это был второй случай прозрения.

О самом первом я говорила: оно заключалось в том, что Земсков неравнодушен к Марии Крюковой, а она спит и видит, как бы его охомутать. Но чтобы понять это, необязательно было применять волшебство.

Однако палочка продемонстрировала мне множество иных видений.

Какие-то я проверила, и они оказались бесспорными.

Например, через нее я узнала, что у моего Оша-Николая, оказывается, имеется в собственности большое стадо. По всем понятиям он настоящий кулак: десятки, если не сотни голов крупного рогатого скота, плюс чуть ли не тысячи овец, плюс немалое поголовье лошадей. Всеми этими стадами управляют наемные пастухи – батраки, по-нашему. И вот я увидела, что один из них, по имени Адуш, нечист на руку, обманывает Николая.

Я долго думала, сказать ли ему. Не лучше ли было промолчать? Тем более что Николай, как выяснилось в моих видениях, является настоящим баем – а мои симпатии, разумеется, находились на стороне бедняков и батраков. Однако дружеские чувства к Ошу перевесили.

К тому же я заметила, с каким уважением относится мой алтайский приятель ко всему потустороннему – к тому, что советуют ему духи.

К могилам далеких предков.

К неведомым мне божествам, к которым он временами обращался на своем языке.

Я знала, что он поймет, ни в коем случае не засмеет и не станет допытываться, откуда мне стало известно то, что я ему рассказала.

И однажды, когда мы ехали к источнику, я поведала ему все. Как и ожидала, он отнесся к моим словам очень серьезно. А на следующий день отпросился у Земскова и куда-то уехал.

Отсутствовал он три дня, а когда явился и мы с ним снова остались одни, путешествуя с нашей ежедневной поклажей в виде воды, он коротко сказал мне:

– Да, он вор.

– Ты имеешь в виду – Адуш?

– Да. Я точно узнал.

– Что ты с ним сделал?

Николай молчал.

– Убил?!

– Почему убил? Выгнал. Он сам себя наказал. Тех голов в уплату не получит, что я ему пообещал. Семья его голодной будет.

Было и другое прозрение, которое я проверить не смогла, но почему-то не сомневалась, что оно верно.

Однажды милый Карл Иваныч, музейный работник, привиделся мне лежащим навзничь в больничной палате: исхудавший, небритый, пожелтевший. И чей-то голос опять, словно диктор по радио, произнес по-латыни: «Cancer».

Улучив момент, я со всей осторожностью, подбирая слова, сказала Карлу Ивановичу, что, возможно, ему надо посетить доктора, провериться и все такое.

Как ни странно, он не отмахнулся, что свойственно людям вообще, а мужчинам в особенности, а серьезно покивал:

– Я и сам хотел. Что-то уставать стал сильно. Вернемся из экспедиции, в больницу Памяти жертв Революции[23] пойду. У меня там блат имеется, брат жены урологом работает.

Бывали и довольно странные видения, но я тоже не могла их проверить, потому что они, по всей вероятности, относились к далекому будущему.

Например, мне явлена была однажды площадь Восстания – опять, как и в случае с арестом папочки, с высоты птичьего полета. Но площадь эта в моем полусне удивительным образом переменилась.

Не стало круга, на котором разворачивались трамваи – да и самих трамваев, равно как и рельсов, и контактной сети тоже: ни на проспекте Двадцать пятого октября, ни на Лиговской улице.

Лиговская улица вместе с трамвайными линиями лишилась всех своих лип, которые росли вдоль путей. И она, как и бывший Невский проспект, оказалась забита диковинными автомобилями, очень обтекаемыми и плоскими.

Вместо Знаменской церкви стояло теперь такое же круглое сооружение со шпилем, но с буковкой «М» над входом. В него устремлялись толпы людей, и такие же толпы выходили из него с противоположной стороны. «Наверное, в Ленинграде наконец построили метро, – поняла я, – ура!»

С площади пропал памятник «царю-бегемоту» с надписью на цоколе, которую сочинил Демьян Бедный, – давно пора! Вместо него появилась высоченная, с двенадцатиэтажный дом, стела, увенчанная звездой. Внизу она опоясывалась бронзовым лавровым венком, а чуть ниже оказался привинчен диковинный орден, внутри которого угадывался силуэт Ленина. Еще ниже значилось: «Городу-герою Ленинграду». Мне показалось немного странным это звание: «Город, и вдруг герой?» Но Ленинграду это имя почему-то подходило. Еще ниже значились цифры: 1941–1945.

Я поняла, конечно, что это промежуток лет, но вот что он значил?

Что будет происходить в те годы в будущем?

Неужели война, раз «город-герой»? Значит, на нас нападут-таки империалисты или фашисты? Мы не справимся с ними на чужой территории одним могучим ударом? И война, выходит, будет продолжаться так долго?! Целых четыре года?!

Интересно бы заглянуть в будущее так, чтобы я увидела не обрывок, а целую картину целиком! Почитать учебник грядущей истории!

Но в тот раз мне только привиделось, что на доме в начале Старо-Невского проспекта расположен большой экран, словно в кинотеатре. И по нему в цветном изображении демонстрируется что-то вроде кинохроники: там люди в синих комбинезонах парят, словно птицы, внутри какого-то тесного сооружения.

А потом показали, как высоко-высоко над Землей, в черном межзвездном пространстве летит огромный диковинный аппарат, словно составленные вместе и устремленные в разные стороны цистерны с крыльями.

«Интересно, – задалась вопросом я (но как на него ответишь?) – это реальные события показывают? Или искусно снятый цветной фантастический кинофильм?»

И подумалось: «Раз я могу узреть будущее – значит, получится, наверное, постепенно натренироваться и видеть его на заказ? Захочу и скажу: а ну, покажите мне, к примеру, первое января тысяча девятьсот тридцатого года? Или даже сорокового?»

«И тогда – какой простор для деятельности открывается! По самым разным направлениям. Например, зарабатывать деньги. Ладно, пусть в прошлом, двадцать восьмом году в СССР казино запретили. Во Владимирском клубе больше не играют в рулетку. Но остались, к примеру, ипподромы. Есть лотерея Осоавиахима. А первый приз, который там разыгрывается, – кругосветное путешествие из Москвы в Берлин, потом в Париж и так далее, до Нью-Йорка и Владивостока. Вот бы выиграть, а потом сойти с аэроплана и остаться там, где финансы играют гораздо большую роль, чем в СССР: в Лондоне или Сан-Франциско! Купаться в деньгах, в шампанском и любви окружающих!»

«Но можно жить и не в чуждом капиталистическом мире, а остаться в Советском Союзе. Зарекомендовать себя умелыми предсказаниями – например, биржевых кризисов в Северо-Американских Соединенных Штатах или перестановок в кабинетах Великобритании – и через это войти в советское правительство! Стать помощником и наперсником у самого Сталина!»

Перспективы передо мной открывались такие, что захватывало дух. Как показала история с Машей и Земсковым, которого мне без труда удалось у Крюковой отбить, я могу преуспеть не просто по части предсказания грядущих событий, но и в смысле управления ими! «Интересно бы узнать: каковы границы того, что я могу сделать? В состоянии, например, добиться, чтобы какой-нибудь барон Ротшильд бросил к моим ногам все свои богатства?»

Все это я вспоминала и обо всем этом думала, пока мой верный Ветерок вез меня в гору по тропе в сторону перевала Кату-Ярык.

На самом деле Ветерок-Салхын, конечно, не мой, а Николая-Оша, но я его оставлю на Телецком озере перед тем, как сяду в лодку переправляться на далекий противоположный берег. Местные жители, люди в подавляющем большинстве честные, вернут его, конечно, хозяину. А сейчас он (спасибо моим умениям и волшебному) слушался меня безоговорочно, словно хозяйку.

Постепенно рассвело. Солнце пока не появилось из-за могучих гор, но небо из темно-аквамаринного стало сначала светлым, а потом голубым. Вершины, как всегда по утрам, окутывал туман. Птицы пели и резвились – далеко не так, как в начале лета, когда мы прибыли сюда, а более деловито и степенно.

Где-то высоко-высоко надо мною парил, распахнув крылья, черный коршун. Он словно сопровождал меня в пути. Кажется, именно его я завидела в светлеющем небе, когда седлала Салхына в Казарлыцком урочище. Теперь он будто бы не отставал, выслеживал меня.

Охотится? Собирается напасть? Мне надо его бояться? Да ну, глупости. Разве сможет тупая птица совладать с человеком, пусть даже безоружным!

В диких лесах вокруг водились противники посерьезнее. Там охотилось множество дикого зверья: и медведи, и барсы, и рыси, и волки. Николай-Ош показывал мне следы, даже их силуэты вдали мы видели неоднократно.

Но сейчас я чудесным образом не боялась нападения. Когда есть с собой волшебное – кто из них сможет посягнуть на меня? Тем более какая-то пустоголовая птица!

Когда достигла перевала, солнце появилось из-за гор. На всем моем пути я не встретила никого: ни человека, ни зверя. Только шуршало иногда что-то в кустах, кто-то пускался наутек, заслышав копыта моего коня, да по-прежнему парил далеко вверху тот самый коршун.

На перевале я тоже была одна-одинешенька, и весь этот мир принадлежал мне.

Когда мы были здесь два с гаком месяца назад, направляясь к Казарлыку, я не сумела оценить всей красоты и величественности этих мест. Слишком много внимания уделяла тогда окружающим, и этому Земскову, и Машке Крюковой, и хамам мужикам-рабочим. Постоянно переживала, как посторонние посмотрят на меня, что скажут за моей спиной. Да и конь мой меня тогда не слушался, управлять я им не умела, отбивала себе все мягкое место – словом, сплошное мучение!

Оттого не замечала в ту пору ни скал, отвесно падающих вниз на этом и на противоположном берегах Чулышмана, ни самой реки, которая тонкой ниточкой вилась внизу подо мною, ни простора, распахнувшегося вправо и влево на многие километры. Зато сейчас, приказав Салхыну остановиться у самого обрыва, я спокойно и гордо смотрела вокруг, оценивая и стараясь запомнить эту красоту.

Тропа спускалась уступами к Чулышману. Я помнила, как Земсков говорил, что высота обрыва тут около восьмисот метров, а тропа вниз, извиваясь, идет иногда под углом семьдесят градусов. Я не очень хорошо учила геометрию, поэтому не знала, сколько это в точности, но сама видела, что уклон чрезвычайно крут.

Но не беда. Если я сама сюда два месяца назад забралась, под надзором проводников, правда, – то сама и спущусь. Тем более что сейчас подо мною верный конь, а в кармане – волшебное!

Я не спеша поехала шагом вдоль обрыва по направлению к тропе.

Вдруг что-то с шумом пронеслось мимо меня, едва не задев лицо. Конь отпрянул, заржал испуганно. Я осмотрелась. Вдоль обрыва стремительно удалялся черный коршун – наверное, тот самый, что сопровождал меня всю дорогу от кургана. Он отлетел метров на двадцать пять, но вдруг развернулся и снова помчался на меня!

Вдруг пришло в голову: а что, если он – смотритель этой земли? Представитель Великого духа, который, несомненно, присутствует здесь? О котором я понятия не имела? И я, как атеистка, не просила, наподобие наших рабочих-алтайцев, ни помощи, ни разрешения, чтобы взять с собой из его владений столь драгоценную деревяшку!

Этот коршун – вдруг именно он следит за порядком в здешней местности и призван помешать мне, чтобы я не вынесла отсюда принадлежащее этой почве волшебное?

Коршун, развернувшись, полетел прямо на меня примерно на высоте моей головы. Он стремительно приближался. Я не успела даже понять, что происходит, как он снова пронесся у моего лица, чиркнув по нему концом оперения. Я отшатнулась. Салхын снова дернулся, забился, попытался встать на дыбы – я с трудом его удержала. На краю восьмисотметрового обрыва это было смертельно опасно!

И снова гигантская птица (да, она показалась мне громадной!) заложила вираж, развернулась и бросилась в атаку. Я видела ее хищный клюв, маленькие злые глаза, раскинутые широкие крылья.

Я поняла, что мне надо делать, и залезла во внутренний карман юнгштурмовки, чтобы достать волшебное.

Если не я сама, то оно спасет меня! Оно – мое, и оно ко мне привыкло!

Я достала деревянный жезл и приготовилась к вражеской атаке.

Коршун ударил меня прямо в лицо.

Салхын дернулся, заржал, встал на дыбы.

Я не смогла сдержать его на месте.

Сила двойного разнонаправленного удара – от хищной птицы и вдруг взбесившегося коня – оказалась такова, что я не усидела в седле.

Я откинулась на круп, перелетела через него и сгруппировалась, чтобы не сильно ушибиться при падении на землю.

Но земли подо мной не оказалось.

Оказалась – пропасть. Восемьсот метров обрыва, заканчивающегося острыми камнями на берегу бурного Чулышмана.

Волшебное вылетело из моей руки и, кувыркаясь, понеслось вниз на камни вслед за мной.

Данилов

Как всегда после путешествия, Данилов с трудом возвращался к действительности.

Сначала вернулось изображение, и он увидел себя стоящим на плоской вершине кургана. Напротив – ведьма в походном облачении: высокие туристические ботинки, в них заправлены защитного цвета брюки, поверх футболки – флисовая кофта. Он не знал, сколько прошло времени, пока они с Дариной погружались в прошлое, но увидел, что Варя с Сенечкой подошли совсем близко. Супруга катила малыша в прогулочной коляске, а тот глубокомысленно сосал палец и осматривал окрестности.

За изображением вскоре вернулся звук, он услышал гомон птиц и отдаленный шум дороги. По ней время от времени проезжали машины – в основном вверх, по направлению от Бийского тракта к перевалу Кату-Ярык. Наконец явилось самое тонкое из всех чувств – обоняние, и Данилов почувствовал чудные (особенно для москвича, живущего рядом с Садовым!) запахи: луга, ветра, близкого леса.

– Значит, Лариса действительно погибла, – выдохнул он. – И волшебное сгинуло вместе с ней.

– Да, – проговорила ведьма, сверкнув своими черными очами, – но мы все равно близко к цели.

– То есть?

– Точнее, близка оказалась я… Хочу тебя спросить, Алексей, в последний, третий, раз и больше, клянусь, не буду. Хочешь ли ты связать свою судьбу со мной? Мы с тобой вдвоем сможем перевернуть весь мир. Весь! Всю планету! Она ляжет к нашим ногам. А наши с тобой дети станут абсолютными владыками вселенной. Я знаю, видела, как такое может быть. Мы прямо отсюда уйдем с тобой вдвоем, и со мной ты забудешь, я тебе клянусь, свою пресную Варвару. Ребенку твоему, этому Арсению, если захочешь, мы начнем выплачивать отступные, он ни в чем не будет знать нужды, станет купаться в золоте. А мы с нашими способностями превратимся в подлинных хозяев всей ойкумены. Зачем тебе это прозябание? Метро, каждодневный прием людишек с их убогими нуждами и желаниями, копошение с детским питанием и подгузниками? Неужели ты не чувствуешь, насколько это все перерос?

Варя с Сеней приблизились к кургану метров на сто.

Малыш разглядел папу на плоской вершине и стал протягивать к нему ручки, нетерпеливо кряхтя и криками приказывая мамочке поспешать.

– Нет, – молвил Данилов, – я как-то привык к своей обыденной жизни и не хочу ничего менять.

– Ты точно уверен?

– Еще как!

– Что ж! Ты сам сделал свой выбор. И раз так, для тебя он означает – смерть. Как и для девки твоей, и выродка вашего.

Данилов, опешив, смотрел на ведьму. Слишком неожиданным и резким оказался переход от всех драгоценностей ойкумены к самому жуткому – смерти.

– Да, да, я убью тебя. Но для начала ты насладишься тем, как умрут твоя жена и сын, но ничего не сможешь сделать. А за ними в страну вечной тени последуешь ты.

Данилов среагировал сразу. Он повернулся к Варе с Сеней и изо всех сил закричал:

– Варя! Бегите!

Но в следующий момент Дарина вытянула по направлению к нему руку, и он почувствовал, как весь организм немеет, словно невидимый анестезиолог всадил ему в позвоночник укол эпидуральной анестезии. Но онемение стало распространяться гораздо быстрее, чем при любой операции, и оно сопровождалось полным параличом. Сначала отказали язык и губы, Алексей не мог ничего больше сказать и крикнуть. Потом замерли руки и все туловище, наконец, заморозились, словно превратились в бесчувственный камень, ноги.

Но он, не умея ни пошевелиться, ни убежать, ни сказать ничего, тем не менее видел и слышал все, что происходит вокруг.

– Голос крови, – проговорила Дарина, – да, это голос крови.

Лицо ее пылало торжеством.

– Ты так до сих пор ничего и не понял? Я с тобой познакомилась не просто так, а прежде всего чтобы отомстить. Да, я готова была понести от тебя ребенка, и он стал бы со временем настоящим хозяином всей земли и вселенной, не чета даже мне, не говоря о тебе, – но это совсем не означает, что я тебя хоть чуточку любила. Я тебе говорила об этом, но умолчала о главном: я ненавидела и ненавижу тебя. И я тебя покараю. Как и твою семью.

Варя услышала крик Данилова, и они с Сеней остановились метрах в пятидесяти от кургана.

– Что ты сказал, Алеша? – выкрикнула она в ответ. – Что происходит?

Но Данилов в своем оледенении больше не мог издать ни одного звука, сделать ни одного жеста.

Материнский инстинкт верно подсказал Варе, она развернула коляску и помчалась с Сеней назад, к машине.

А ведьма, как бы не обратив на них и их действия никакого внимания, продолжала вещать, адресуясь к Данилову:

– Ты так и не понял? Так и не понял, что я – дочь того человека, которого ты убил – трусливо, заманив в ловушку вместе с бабой твоей и полковником Петренко. Да, я, что называется, незаконная, нигде за ним не записанная – но я все равно его. И его кровь течет в моих жилах. И брата моего родного тоже фактически убили вы. Не впрямую, но все равно – вы сражались, вы его победили. И их кровь во мне, кровь моего отца и моего брата, взывает к отмщению! Да, я дочка олигарха Козлова, которого вы изничтожили в позапрошлом году в квартире актрисульки, куда прорвались хитростью и колдовством. Ты падешь сейчас, и твоя жена тоже, и сыночек ваш. А чуть позже я доберусь и до Петренко. Не забывай, что я сестра Елисея Кордубцева, которого вы уничтожили в советском прошлом. Поэтому я прокляла вас и вы все умрете!

Варя бежала по гравийной дорожке прочь. Но детская коляска тяжело переваливалась по камням, и далеко она не ушла.

Сеня, которому казалось, что идет забавная игра, весело смеялся, подпрыгивая на ухабах.

Данилов видел все это и слышал, но ничего не мог поделать. Он в буквальном смысле окаменел и не мог ни пошевелить рукой или ногой, ни говорить.

А ведьма с дикой скоростью устремилась по направлению к Варе с Сеней.

Она словно летела над поверхностью земли и быстро настигала их.

– Стойте, стойте, – кричала она. – Поговорим, а не то ваша смерть будет мучительной!

До них оставалось всего три шага, и Дарина вскинула руку – то ли для того, чтобы схватить обоих, то ли чтобы применить свое колдовство и «заморозить» или умертвить их.

Дело казалось безнадежно проигранным.

Но в этот момент ситуация изменилась. Со стороны дороги на бешеной скорости в сторону курганов свернул джип. Не останавливаясь, он с налету ударил решетчатые ворота, преграждавшие путь. Цепь, сковывавшая их, не выдержала и разлетелась. Створки распахнулись, машина, не снижая скорости, пролетела преграду и понеслась, подпрыгивая, по гравийной дороге.

Видимо, ведьма почувствовала: происходит нечто, способное помешать ее планам, поэтому она, так и не добравшись до Вари с Сеней, вытянула руку. Данилов увидел, как его жена и сын, как и он сам, начинают словно оледеневать, замирать на месте. В душе его поднялась буря чувств: и любовь, и ненависть, и горе, и надежда, – однако он не мог ничего ни выкрикнуть, ни сказать, ни сделать.

Авто с разбитым передним бампером и капотом подлетело к женщинам и мальчику и резко осадило свой бег. Из него выпрыгнули трое – Данилов сумел разглядеть их. Первым был (и это не показалось ему удивительным) полковник Петренко. Но вторую и третью персону он никак не ожидал здесь увидеть. То были капитан Вежнев и старлей Люба Андриянова.

Все трое держали в руках оружие наизготовку. Однако выстрелить ни один из них не успел. Ведьма сделала жест рукой, словно отмахивалась от всех, – точно такой применял Козлов-старший в тот вечер, когда они сражались с ним на квартире актрисы в Замоскворечье. От этого жеста ведьмы всех троих – старлея, капитана и полковника – закружило в воздушном водовороте. Их приподняло от грунта, отбросило и шваркнуло о землю.

Варя и Сеня остались, слава богу, стоять на месте – однако оба они так же как Данилов, будто окаменели – в полудвижении, в полужесте.

Но ни Петренко, ни его товарищи не погибли.

Приподнявшись с земли, они, все трое, немедленно открыли огонь по Дарине.

В нее попала одна, вторая, третья пуля.

Данилов видел со своего места на кургане, как в ее тело вонзаются смертоносные снаряды, как брызжет ее кровь.

Ведьма упала. Тогда к ней вплотную подошел Вежнев и сверху вниз выстрелил в последний раз. Тело дернулось и замерло.

А потом оно очень быстро стало съеживаться и словно растекаться. Сначала руки и ноги Дарины начали превращаться в черную со стальным отливом маслянистую жидкость. Потом дошел черед до туловища, затем головы, и вскоре на изумрудной траве осталась лишь небольшая лужица темного оттенка – точно так же два года назад умирал и исчезал на месте ее отец Козлов.

И в тот самый момент, когда девушки не стало, Данилов почувствовал, что чары, которые на него наложила Дарина, спали. Он смог шевелить руками и ногами, и к нему вернулся голос. Точно так же отмерли Варя с Сеней. Испуганный произошедшим, сыночек во все горло заорал.

Данилов спрыгнул с кургана и, не разбирая дороги, понесся к своим.

Варя, Данилов, Петренко

«Разбор полетов» производили тут же, в просторной долине, которая, с пятью некогда раскопанными курганами, стала теперь туристическим объектом. Урочище широко раскинулось между изумрудными холмами и синеющими вдалеке горами.

Сеня как ни в чем не бывало уснул в колясочке, укачанный мамой. Ни она сама, ни Данилов не пострадали никак.

Полковник, капитан Вежнев и старлей Андриянова отделались ушибами – ни переломов, ни вывихов ни один не получил.

Рассказывал полковник Петренко:

– После беседы с матерью Дарины и ее бабушкой в прошлый понедельник я понял, что она не родная дочь погибшего бизнесмена Капустина. А кого? Она родилась в двухтысячном году, во времена, когда в стране активничал, в том числе сексуально, – Петренко бросил взгляд на Варю, и она слегка покраснела, – один наш старый знакомый. Я запросил у Кононовой образцы ДНК Дарины – Варвара Игоревна передала мне чашку, из которой в Питере пила чай ведьма. Я отправил ее на сравнительный анализ ДНК. Результаты мне прислали только вчера днем. Когда эксперты сопоставили ее данные с ДНК Козлова и Кордубцева (которые хранились в базах комиссии), все стало на свои места. Да, совпадение ДНК Дарины с Козловым и Кордубцевым составило девяносто девять и девяносто девять процентов. Стало быть, они все трое оказались близкими родственниками. Кордубцев, как давно известно, сын Козлова. Дарина, значит, его дочь. Дочь человека, которого мы втроем два года назад убили… Чтобы предупредить, я немедленно стал звонить вам. Телефоны ваши не отвечали. Стало ясно, что вы в опасности. И мы втроем вылетели к вам на подмогу…

– Почему втроем? – тихо вопросила Варя. – За помощь, конечно, спасибо, но при чем здесь вы, товарищ капитан Вежнев? И вы, товарищ старший лейтенант Андриянова?

Три комконовца стояли перед нею и Даниловым в офисных одеяниях, костюмах и туфлях, запачканных из-за того, что Дарина шваркнула их оземь, и от этого вид имели отчасти карикатурный.

Улетали они из Москвы в спешке, немедленно помчались из штаб-квартиры КОМКОНа в Домодедово. Не было времени ни вещи собрать, ни даже переодеться.

Прилетели на Алтай сегодня в три утра по-местному.

Слава богу, сотрудники местной тайной полиции пошли навстречу, подогнали джип к самому трапу, когда самолет приземлился в Горно-Алтайске.

Потом все утро гнали, сменяя друг друга, по Бийскому тракту.

И, слава богу, успели.

Вежнев с Андрияновой переглянулись, и тот сделал ей знак: типа, начинай.

– Мы знаем ваши предыдущие дела, – ответствовала старлей Андриянова. – Вы ведь все трое, Петренко, Данилов, Кононова, – по сути, первые в мире путешественники во времени. Вы в две тысячи шестнадцатом году использовали сыворотку профессора Рябчинского. Благодаря ей переселялись в тела ваших предков – то есть фактически отправлялись в прошлое. И пытались его, прошлое, переменить. Ничего, правда, не добились, никак судьбу страны и мира не изменили.

– Но доказали, – подхватил красавчик Вежнев, оттирая платочком грязь со своей идеальной щеки, – что сыворотка профессора Рябчинского, она же тайм-серум, работает. И путешествия во времени возможны. Да, вы на троих израсходовали все три имевшиеся у вас пробирки с тремя порциями тайм-серума. Но кто-то где-то мог ведь наработать новый запас.

– Вы путешествовали в прошлое, – добавила Люба, – и мы двое тоже. Мы из будущего.

– И из какого вы времени? – тихо вопросил Данилов.

– Позвольте мне не отвечать на этот вопрос, – молвил Вежнев. – Скажем так: из не очень далекого.

– А какое у вас задание?

– И на это мы тоже отвечать не будем. Скажу лишь, что миссий у нас несколько.

– А при чем здесь мы? – воскликнула Варя. – Наша семья?

Вежнев и Андриянова переглянусь. Красавчик сказал:

– Для нас представляется важным сохранить жизнь и здоровье Арсения Алексеевича Данилова.

– Господи… – тихо прошептала Варя.

По ее лицу в мгновение пронеслась целая буря чувств: и материнская гордость, и страх за сына, и безбрежная любовь к нему, и осознание собственной малости и незначительности.

– Чем же он будет так полезен? – тихо проговорил Данилов.

– Этого мы тоже сказать никак не можем, – безапелляционно отрезала Андриянова.

– Но должны признаться, – подхватил Вежнев, – что похищение в позапрошлый понедельник вашего сыночка – наших с Любовью рук дело.

– Им даже удалось, – перебил полковник, – подделать электронный журнал о том, что они в тот день приходили на службу. Поэтому я, хоть и подозревал обоих, выяснив, что оба якобы находились весь день в штаб-квартире комиссии, скрепя сердце исключил их из списка…

– Да как вы вообще могли, товарищ полковник, – обратилась Кононова к Петренко со смесью удивления и негодования, – не разглядеть этих людей? Да еще сразу двоих? Не проверить, не распознать? И завербовать их в святая святых? В нашу сверхсекретную комиссию?

– Товарищ полковник вербовал и принимал на службу полтора года назад, – перебила Люба, – совсем других, настоящих Вежнева и Андриянову. Мы вселились в их сущности в то время, когда они служили в КОМКОНе. Нашим ученым (скажу не для записи) удалось усовершенствовать сыворотку времени. Теперь совсем не обязательно быть кровным родственником человека, в тело которого вселяется путешественник из будущего. И настоящий Вежнев не является дедом, отцом или другим родственником того человека, кто сейчас вселился в его тело. То же самое и со мной. Поэтому мы из будущего могли точечно выбирать, где и в чьих телах нам оказаться. Командование сочло, что для выполнения наших заданий оптимальнее всего будет подселиться в сотрудников КОМКОНа: и полномочия огромные, и доступ к информации немереный. И находились мы поблизости от вас, товарищи Данилов и Кононова, и сами инициировали контакт с вами.

– Да, мы должны извиниться перед вами, уважаемые товарищи родители Арсения, – продолжил капитан, – что во имя безопасности мальчика мы установили в его затылочной кости «маячок», сообщающий нам о его местоположении и состоянии здоровья. Как видите, нам это сильно помогло сегодня.

– Стервецы! – в сердцах выдохнула Варя.

– Простите нас еще раз, Варвара Игоревна! – покаянным тоном проговорила Андриянова. Однако жестко добавила: – Подобная операция оказалась тем более необходима из-за того, что угроза мальчику, возможно, исходит из его же семьи.

– Что это значит? – нахмурился Данилов.

– Вспомни свой сон, – отрезала Люба.

Данилов глубоко вздохнул, а Андриянова продолжила:

– Будущее, как вы сами знаете, не единожды застывшая матрица. Из прошлого мы можем на него влиять. Но одна из вероятностей – гибель мальчика в автомобильной катастрофе, когда за рулем будешь ты, Алексей, – существовала. Мы с тобой ее видели и, надеюсь, теперь, совместными усилиями, ее избежим.

Криминальная и дорожная полиция прибыла на место происшествия, вызванная службой охраны туристического комплекса «Казарлыцкие курганы». Все-таки имело место ДТП – джип протаранил ворота комплекса, а потом случилась стрельба.

Однако три удостоверения сотрудников тайной полиции, на имя полковника, капитана и старшего лейтенанта, сыграли свою роль.

По легенде, озвученной старшим по званию, то есть Петренко, спецслужба в урочище преследовала опасного террориста, который, к сожалению, ушел – однако дальнейшая охота за ним находится в юрисдикции не Алтайской криминальной полиции, а Центрального управления полиции тайной.

От Дарины Андреевны Капустиной никакого следа не осталось, кроме черно-маслянистой, быстро подсыхающей лужицы.

– Вы применили против нее, – спросила Вежнева Кононова, – какое-нибудь особенное свое оружие – из завтрашнего дня?

– Нет, – усмехнулся тот. – Самое обычное, дедовское. Пистолеты табельные, «макаровы», вот только пули серебряные. Даже спецлаборатории не понадобилось, я в домашних условиях отлил.

Данилов поведал о своем заключительном видении. О Ларисе и ее последнем пути.

А потом настоял, чтобы они отправились к перевалу Кату-Ярык: увидеть место гибели Ларисы Дороган и поискать волшебное.

Праворульный джип, на котором прибыли спецслужбисты, несмотря на покореженный передок от удара о ворота, оказался на ходу.

Они расселись по машинам в прежнем порядке: в одну забрались Петренко, Вежнев, Андриянова, во вторую – Данилов с Варей и Сеней.

Только Дарины не было больше с ними. И нигде больше не было.

По проселочной, временами ухабистой, временами гравийной и строящейся дороге они в клубах пыли, обгоняя смелые туристские легковушки, рискнувшие путешествовать по столь тяжелой трассе, спустя час достигли перевала.

Все тут выглядело так, как рисовалось Данилову сперва в пересказе ведьмы (от имени молодой Марии Крюковой), а потом в видении Ларисы Дороган. Так же змеилась внизу тонкой ниточкой река Чулышман – от которой поднимался в июне тысяча девятьсот двадцать девятого отряд Земскова и которой так и не достигла в августе того же года Лариса. Так же уходили вниз страшные восьмисотметровые обрывы. Так же расстилалась во все стороны удивительная даль, полная синим воздухом и зеленоватыми горами.

Но сейчас перевал стал туристическим аттракционом.

Парковка оказалась вся забита машинами. Там же стояла пара микро– и просто автобусов. Сотни людей, растянувшись на километры, по краю обрыва, фотографировались в самых разных ракурсах: поодиночке, по двое, по трое, группами; делали селфи и просили их снять товарищей по путешествию.

Дымились несколько мангалов, в деревянных кафе предлагали кофе и пиво. Смердел уличный туалет.

Две машины путешественников зарулили на стоянку.

Все пятеро вылезли, разминая ноги.

Сына Варя держала на руках.

– Пойдемте на то место, где погибла Лариса, – предложил Данилов.

– Мы с Сеней, пожалуй, воздержимся, – молвила Варя, и муж понял ее опасения.

– Я, если вы не против, тоже останусь с вами, – сказала Люба.

Трое мужчин – Данилов, Петренко и Вежнев – отправились в сторону дороги, которая вела с перевала вниз, к Чулышману.

Вспоминая видение, которое вызвали они с Дариной сегодня утром, Данилов определился на местности.

Они подошли к той точке, где, как ему показали, погибла Лариса.

Разумеется, почти за столетие, прошедшее с тех пор, ничего там не осталось.

Век, пронесшийся над этим местом, не уберег ни малейших следов: ни косточек девушки, ни деревянного, резного, дубового волшебного.

Наверное, унесло его в сторону Телецкого озера быстрое течение Чулышмана, где-то выбросило на неведомый и пустынный берег.

А может, вовсе сгнило оно, погибло, как любое дерево погибает со временем безо всякого следа.

Данилов подошел к самому краю обрыва.

Далеко внизу, у самой кромки воды – непонятно, как он там появился, притулился и вырос на сплошных камнях – возвышался могучий, раскидистый дуб.

Все веточки его были украшены белыми ленточками, свидетельствовавшими о том, что местные люди и прослышавшие о чудесах туристы спускаются по крутой тропе к самому дереву и, повязывая кусочки ткани, молитвами или своими словами из глубины сердца просят его выполнить их самые сокровенные желания.

И оно им отвечает.