Глава 8 · Звонок в прошлое

Данилов со всей сердечностью поблагодарил сопровождающего, который вывел их на вольный воздух, к выходу на Миллионную.

Дарина посмотрела на него со скептическим выражением: похоже, говорить «спасибо» и проявлять человечность было не в ее правилах. Ее отношения с окружающими, вестимо, измерялись в денежном эквиваленте: мы вам платим, вы оказываете нам услугу, и баста.

После столь глубокого и ясного погружения в прошлое Данилов чувствовал опустошение, словно после целого дня приема страждущих в своем рабочем кабинете.

Да и работать в паре оказалось диковинно и непросто. Хотя он понимал, чувствовал, что синергия случилась – вряд ли ему в одиночку удалось бы увидеть прошлое настолько глубоко и ясно.

Они вышли на залитую солнцем Дворцовую. Народу здесь прибавилось – в основном, конечно, туристов. Вокруг Александрийского столпа разгуливали несколько Петров Первых в камзолах, а также парочка то ли Екатерин Вторых, то ли Елизавет в фижмах и с веерами, заманивая приезжих сфотографироваться.

– Едем в фондохранилище Эрмитажа, – решительно сказала девушка. – Нас там ждут. Я договорилась.

– Метро «Новая деревня»? – подхватил он. Данилова всегда отличало, что он заранее готовился к своим перемещениям. – Четыре остановки от «Адмиралтейской».

– Звезды в метро не ездят, – парировала Дарина. – Идем к Миллионной, я вызвала лимузин.

Бизнес-такси традиционно долго ждали, а потом медленно влачились по набережным в утренних понедельничных пробках. В итоге цели достигли явно позже, чем если б выбрали метро.

Зато на заднем кожаном сиденье ведьма принялась разглагольствовать:

– А вдруг то волшебное, которое нам пока не удалось обнаружить, так и осталось в двадцать девятом году в руках у Ларисы? Что, если она безраздельно владеет им и с тех пор притаилась где-то? Как ее отец, Петр Ефремович, который сбежал ото всех в тридцать шестом году… Возможно, сменила фамилию-имя или живет где-то в затерянной избушке на краю света…

– Вряд ли живет, – усомнился Данилов. – В двадцать девятом ей было восемнадцать-девятнадцать. Значит, она примерно тысяча девятьсот десятого года рождения, и годков ей нынче должно быть как минимум сто пятнадцать.

– Во-первых, нынче и столько лет люди живут, – парировала девушка, – а во‑вторых, с волшебным Ларисе (или кому-то другому) и двести, и триста, и тысячу лет протянуть будет норм… Вот, кстати, смотри. Я изучила материальные следы, которые оставила гражданка Дороган в своем времени. Их немного. Однако имеется справочник «Весь Ленинград» за тысяча девятьсот двадцать девятый год. В аналогичном сборнике за тридцать пятый этой фамилии почему-то нет, а позже подобное до самой войны не издавалось, только после сорок пятого года.

Девица достала из своей объемистой торбы телефон, открыла, показала экстрасенсу.

Копия справочника в виде PDF-документа занимала больше полутора тысяч страниц. Дарина пролистала их.

На букву «Д» имелось семь человек Дорогиных, восемь – Дороговых, один – с диковинной фамилией Дорогой. И – единственный Дороган. Значился он Петром Ефимовичем, записан был как «чл. Петросовета», имел адрес по улице Некрасова, дом сорок два (номера квартир книга не сообщала). И телефон – из пяти цифр.

Данилов полистал (в мобильнике Дарины) другие страницы справочника: интересно стало. Личных телефонов тогда в квартирах у граждан имелось мало, четыре-пять на сотню: в основном пятизначные, однако на Васильевском острове почему-то – четырехзначные. Кое-где сообщалось место работы или род деятельности квартиросъемщика: «врач», «зубн. врач», «науч. раб.», «пом. зав. школы».

Странно и удивительно было думать, что всех этих людей без исключения нет в живых. Советская Атлантида канула в Лету – время особенно жестко прошлось по Ленинграду: сперва большой террор, развязанный здесь после убийства Кирова в тридцать четвертом, потом война и блокада, а после – новый приступ репрессий…

Теперь в этом городе, сменившем имя, на тех же улицах и зачастую в тех же домах выросли совсем другие, новые люди…

– Зачем тебе Ларисин адрес? – переспросил «ведьму» Данилов. – Чего ты хочешь?

– Петербург – город стариков. Здесь живут долго. (Если живут.) И многое помнят. «На Васильевский остров я приду умирать»[16] и все такое. Можешь себе представить? В том самом доме номер сорок два по улице Некрасова – я выяснила – проживает племянница Ларисы. Дочка ее братика Мити, которому в двадцать девятом году три годика было. Зовут Евгения Дмитриевна, ей семьдесят семь лет, она после войны родилась. И она сегодня ждет встречи с корреспондентом всесоюзного «желтого» еженедельника «Икс-икс-икс» Алексеем Даниловым. Ты ведь у нас журналист по первому образованию? Вот мы и придем к ней, расспросим, что она помнит о своей тетке Ларисе Петровне, сгинувшей в столь юном возрасте.

– Придем? Расспросим? Вдвоем? И ты тоже?

– А что не так?

– Корреспонденты обычно по двое на интервью не ходят.

– Я ей звонила, представилась твоей секретаршей.

– У корров обычно не бывает никаких секретарш. Только у главных редакторов.

– Ой, не будь душнилой, Данилов! Я буду тогда фотокорреспонденткой. В семь вечера она нас ждет.

Визит подельников в недавно построенное огромное модерновое здание фондохранилища Эрмитажа оказался менее успешным, чем в залы основной экспозиции.

Другие артефакты, не такие эффектные, добытые из первого Казарлыцкого кургана, хранились в коробах. Открывать их, чтобы рассмотреть, тут отказались: «Нужно официальное письмо на имя Пиотровского», – и все такое.

А воспарить, как утром, не видя самих предметов, – им не удалось.

Они попытались было – однако в голове у Данилова метались лишь не связанные друг с другом образы: почему-то явился доисторический конный отряд, лица намазаны смесью жира и сажи, лавой он несется на врага, обнажив короткие мечи и стреляя с седла из луков… Потом он вдруг увидел эротическое: обнаженная, бритая наголо девушка лежит на высоком твердом топчане вроде операционного стола, а две другие женщины, гораздо старше ее, одетые в домотканые робы, окунают длинные иглы в склянки с разведенной золой, взятой из очага… Они сознают, что не просто татушку набивают, украшение на теле, а совершают своего рода обряд, приобщение к таинствам… Женщины по очереди вонзают иглы, согласно рисунку на коже, в шею и плечо девицы. На нагом теле постепенно рождается красивейшая татуировка с плавными черными линиями: диковинная птица, словно целующая девушку в шею.

Женщины-татуировщицы поют при этом гортанную песню, а татуируемая особа лежит с закрытыми глазами и стоически терпит боль, стараясь улыбаться.

А потом снова: несется на конях боевой отряд, и лица намазаны жиром и сажей, и бритые затылки и плечи татуированы, и в руках – короткие мечи, вот только все, кто на конях, – девушки. А впереди – странно знакомая: та, которую татуировали в предыдущем видении.

– Телене не погибла, – прошептал в этот момент Данилов. – Она нашла амазонок и примкнула к их племени.

– Хватит! – осадила его Дарина. – Да ты влюбился в нее! Мы не о том должны сейчас думать!

Но больше им ничего не удалось поймать.

И опять – Данилов и Дарина вышли из хранилища опустошенные. Однако если утром в Эрмитаже у них обоих возникло предощущение: вот-вот они ухватят идею и поймут, что было волшебным и где оно сейчас, – теперь подобных мыслей, увы, не возникло.

– Ничего страшного, – подбодрила девушка, – сдаваться нельзя не только после одного, но и после ста поражений.

– Это Конфуций сказал? – улыбнулся Данилов. – Или маршал Жуков?

– Авраам Линкольн.

– Хорошо. Но перед следующим сражением я бы не отказался перевести дух и выпить кофе. Пойдем, я угощаю.

И они отправились в сторону кафе, до которого им, согласно навигатору, оставалось четыреста сорок шагов.

Петренко

В эти выходные дома полковника никто не ждал.

Если не считать, конечно, очередного сезона английского сериала «Война Фойла». Стриминговый детектив, конечно, хорош, но к последним двум сезонам он превратился из полицейского детектива в шпионский, а о работе контрразведки создатели имели нулевое понятие. Русские, говорящие по-русски с акцентом, просто фу.

Поэтому лучше Петренко попробует разгадать реальные загадки из реального мира.

«Камеры видеонаблюдения, – думал он, – и безразмерные базы данных – оно, конечно, прекрасно. Однако ничто не сравнится с живым человеческим свидетельством. И взгляд случайного наблюдателя порой замечает то, что остается скрыто от тысячи видеорегистраторов».

Поэтому Петренко снова решил тряхнуть стариной и поработать, как в молодости, «на земле».

Особого плана у него не было. Если не называть планом «метод муравейника» – тыкать палкой туда-сюда и глядеть, как разбегаются мураши. Может, что-то в результате нащупаешь.

Сперва он поехал в сторону Делегатского парка.

Остановился, заплатил за стоянку, а потом прошелся по тихому Второму Щемиловскому переулку.

Сюда в прошедший понедельник преступники пригнали угнанную «газель». Здесь оставили ее и отправились на охоту в парк.

«Парковка тут платная, – подумалось ему. – Значит, одно из двух: либо они заплатили, но тогда дураки, потому что тем самым идентифицировали себя через собственную кредитку или приложение на мобильном телефоне. Но скорее, они ведь не идиоты, НЕ заплатили. Тогда им должны были выписать штраф, а значит, мы сможем вычислить, в какой момент «газель» тут появилась – или, точнее, когда ее заметил парковщик со своим планшетом».

Эту инфу полковнику, со всеми его допусками, проверить было легко. Не выходя из машины, он через телефон залез на сайт ЦОДДа, ввел свой рабочий пароль и узнал, что да, «газель» с госномером таким-то стояла тут в понедельник. Паркинг ее никто не оплатил, поэтому владельцу автотранспортного средства, несчастному и ни в чем не повинному гражданину Агараняну П. К. выписали штраф, начиная с 11.50, а потом еще один, через час, с 12.50. Далее поступление средств в столичную казну прекратилось – значит, «газель» с точки убыла.

Что ж, неплохо. Почти точно известно время – плюс-минус полчаса – когда злодеи сюда в понедельник явились и убыли.

Полковник вышел из машины, прошелся по переулку. Он рассчитывал: может быть, увидит здесь кафе или магазин на первом этаже одного из домов, или палатку, или развал с фруктами. Место не самое ходовое, поэтому скучающий продавец многое мог бы заметить и вспомнить. А может, какой-то особо бдительный гражданин видеорегистратор установил рядом со своим окном – есть и такие чудаки. Или камера на банкомате снимала окружающее.

Но нет – никаких тут не оказалось ни кофеен, ни лотков, ни учреждений. Только парочка жилых домов.

И Петренко пришлось вспоминать про поквартирный обход. Насколько это муторное и неблагодарное занятие. И не соответствующее, конечно, его высокому полковничьему званию.

В обходы кого обычно посылают? Рядовых, максимум сержантов да курсантов, участковых.

Н-да-с, придется ему сегодня, в силу изрядного возраста, сыграть роль нерадивого, разжалованного, видимо, сильно пьющего полисмена.

Дом, который располагался вдоль уличной парковки, оказался, слава богу, всего лишь трехподъездным, пятиэтажным. Он представлял собой переходную ступень между «сталинками» и «хрущевками»: без архитектурных излишеств, но кирпичный; потолки стали ниже, но еще не совсем приблизились к полу; санузлы пока оставались раздельными, и кухни не пять квадратных метров, а все-таки восемь.

«Надо обойти первые и вторые этажи, – прикинул полковник, – из третьего и выше вряд ли что увидишь, деревья заслоняют. Минусуем те квартиры, которые только во двор выходят. Получается всего-то двенадцать жилищ на круг, – подбодрил он сам себя. – Зато спрашивать есть о чем. Не просто “не видели ли вы чего подозрительного?”, а конкретно: заметили ли вы, как в понедельник двое на самокатах и в длинных кофтах-“кенгурушках” сажают в “газель” младенца? Возможно, запомнили их люди – нечасто подобную картину встретишь».

Ради работы в поле у Петренко имелось в подкрепление легенды удостоверение майора криминальной полиции. Для сегодняшнего дня, когда никто никого в свои обиталища не допускает, да и разговоров с посторонними не ведет, – вещь незаменимая.

Пришлось в каждом из трех подъездов договариваться по домофону. Потом на лестничной площадке демонстрировать ксиву в глазок, и только затем начинался разговор – все равно довольно настороженный и на пороге. Поить, к примеру, «майора» чаем, как в советских детективах про милицию, и близко не намечалось.

В итоге что получилось: в четырех квартирах никого не оказалось – лето, каникулы, отпуска, дачи. В остальных или дома хозяев в тот понедельник не было, или в окно (в интересующий Петренко период) они не смотрели. И только (по закону подлости) в самом последнем жилище ему повезло – и то довольно относительно.

Девушка (современная, из хипстеров) в шортиках и футболке с котиками сказала, что да, сидела в понедельник дома, трудилась удаленно. Уверенно заявила:

– Видела я эту «газель». Двое выходили из кабины, мужчина и женщина. Я запомнила, потому что удивилась: вроде на «газелях» парочки не ездят, на них обычно понаехавшие деньги зарабатывают.

– А когда они уезжали, вы видели?

– Нет, не заметила. Просто в один момент исчез грузовичок, вместо него, смотрю, «мерс» стоит.

– А людей вы тех запомнили? Опознать сможете?

– Да нет, ну что вы. Я две секунды каждого видела.

– Случайно, не эти ли? – Никакими правилами опознания подобное предусмотрено не было, он просто, чтобы успокоить себя (а впоследствии Данилова и Варю), фотки показал. На них были его подчиненные капитан Вежнев и старлей Андриянова – в гражданке, естественно.

– Ммм, – нахмурилась дева, – ну, они похожи только в одном – те тоже на вид были молодыми. А вот опознать их в лицо – вряд ли смогу. Они ведь оба в странных длинных худи были, головы капюшонами покрыты, пол-лица не видать.

Словом, если Петренко ставил своей целью убить выходной, то ему это удавалось. По части же выйти на след – как-то не очень.

Данилов

В современных кофейнях мало что приспособлено, чтобы там кайфовать, как двести или хотя бы пятьдесят лет назад. Там все нацелено на то, чтобы ты схватил пластиковый или бумажный стаканчик и свалил быстрее по своим делам. Столы и стулья неудобные, особенно не рассидишься.

Но пара глотков бодрящего горячего напитка Данилову явно помогли. Вернулась способность соображать и надеяться на лучшее.

– Будешь опять вызывать лимузин? – иронически прищурился он. – Поедем на улицу Некрасова? Где сто лет назад жили Дороганы?

Девушка сделала отметающий жест.

– Нет. Для начала мы туда позвоним.

– Племяннице Ларисы? Той самой дочери брата Мити? Бабуле Евгении Дмитриевне?

– Нет. По телефону в справочнике.

– Тому самому, пятизначному? – усмехнулся он. – Установленному в двадцатые годы прошлого века?

– Именно.

– Будем звонить в прошлое?

– Да. Если ты мне поможешь. Коль скоро мы то, что происходило две тысячи с лишним лет назад, увидели, почему бы не заглянуть на столетие? Да и необязательно смотреть, достаточно услышать.

– Боюсь, наши мобильники в ленинградской телефонной сети в тысяча девятьсот двадцать девятом не зарегистрированы.

– А мы попробуем… Давай, Данилов, напрягись, вообрази, что ты к той сети все-таки подключился. Представь: мы вошли с тобой в таксофон на Невском, точнее на проспекте Двадцать пятого Октября, закрыли дверь, опустили монетку в десять копеек, сняли трубку с рычага аппарата системы Эрикссона, производство которого советские телефонисты тогда освоили… Мимо идет толпа, гремят трамваи… Чтоб не слышать посторонних звуков, мы крепче закрываем дверь в кабинку… Держим, чтоб никто не ввалился, не помешал… – И она достала из своей торбы сотовый, включила громкую связь. – Готов? Три-четыре. Поехали.

Она отщелкала на современном дисплее пять цифр. Он следил – именно те, что были указаны в справочнике: 297‑21. И…

В телефоне раздались гудки! Длинные! Теплые! Жирные!

А потом клацнул где-то в невообразимой дали рычаг, и густой, хорошо поставленный пожилой женский голос произнес:

– Аллоу?

Ничуть не удивляясь, словно она только и ждала подобного результата, Дарина проговорила, отчасти закашивая под девушку-подростка, или, по тамошним понятиям, комсомолку-школярку-вузовку-рабфаковку:

– Можно, пожалуйста, попросить к телефону Ларису?

– А кто ее спрашивает? – осведомилась чрезвычайно интеллигентным голосом дама. У Данилова глаза полезли на лоб – впрочем, он изо всех сил постарался не удивляться, а, наоборот, принять правила игры и мысленными усилиями всячески подыграть ведьме.

– Это ее подруга.

– У Лары много подруг. Кто именно?

Тембр и отчетливая дикция у женщины в трубке чем-то напомнили Данилову голос его бабушки, которая родилась до революции. Он до сих пор помнил: она тоже говорила по-русски чрезвычайно правильно.

– Меня зовут Мария. – Девушка назвалась именем той, кто вела раскопки Казарлыцкого кургана вместе с Ларисой – соперницей в борьбе за благосклонность Миши Земскова. – А вы, наверное, Калерия Вадимовна? – вспомнила она бабушку Ларисы – ту, что умрет вскоре после войны.

– Совершенно верно, я Калерия Вадимовна. А вы, значит, Мария!.. Не знаю такую. Вы с Ларочкой по рабфаку подруги?

– Нет, по Казарлыцкому отряду Алтайской археологической экспедиции.

– Ах, по экспедиции? А вы что, разве вернулись уже? – В голосе дамы послышалось сильнейшее удивление.

Девушка, глядя на экстрасенса, катастрофически округлила глаза и начала с ходу врать – получалось довольно складно:

– Вы знаете, экспедиция продолжается. Они пока все там, на Алтае, остались! Я заболела, и поэтому меня оттуда эвакуировали первую. А Лара там. Но я как раз подумала: может, и она возвратилась в Ленинград?.. Значит, пока нет, так получается?..

– Нет, Ларочка после своего отъезда всего три письма нам прислала, мы так беспокоимся!

– Не переживайте, дорогая Калерия Вадимовна, мы действительно были в самом что ни на есть медвежьем углу! До ближайшего райцентра, где почта, двадцать километров, и дорог нет никаких, ехать можно только по горной тропе верхом!

– Да, Ларочка об этом писала.

– Вы меня простите за такой вопрос, – вдруг выпалила ведьма, – у меня не все в порядке с головой, я сейчас нахожусь на излечении, я… Я на Пряжке прохожу курс… – Дарина хорошо подготовилась, потому что Пряжкой в обиходе в Ленинграде/Петербурге называли психбольницу. – Мне позволили телефонировать вам из ординаторской… Скажите, а какое сегодня число?

– Эээ, вы шутите? Это, как вы, молодые, говорите: хохма такая?

– Извините, ради бога, Калерия Вадимовна, но я нисколько не шучу. Я же говорю: болею. Поэтому во времени слегка… м-м… потерялась.

– Ах, бросьте… Ну ладно: нынче третье сентября.

– А год? Год-то какой?

– Да вы разыгрываете меня! Ну что же. Год у нас сегодня на дворе двадцать девятый. Одна тысяча девятьсот двадцать девятый… Да вы скажите лучше: как там Лара? Когда вы ее оставляли там? Она-то хорошо себя чувствует?

– Да, да, все нормально… – рассеянно пробормотала Дарина. – А вот еще вопрос. Она вам, случайно, не писала: что-то на раскопках нашла? Она – лично? Помимо находок, что сделала экспедиция? Что-то значимое? Очень-очень интересное?

– Нет, ничего такого…

– А о чем она вам вообще писала?

– Да почему вы вообще спрашиваете? – насторожилась дама. – Вы откуда? Из какой организации?

– Вы не беспокойтесь, я не из никакого не из «Ге-пе-у»… Я аспирантка Ленинградского госуниверситета, просто вот болею… Все будет хорошо. Передавайте привет Ларисе.

Она нажала на «отбой», а потом в изнеможении откинулась на спинку неудобного стула и пробормотала:

– Пфф. Воистину, «какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?»[17].

– Если б я не слышал своими ушами, никогда бы не поверил, – пробормотал Данилов, отчасти в изумлении, отчасти в восхищении: он в одиночку ни на что подобное способен не был.

– Да, но самое интересное, – молвила Дарина, – заключается вот в чем. Я изучала вопрос: двадцать пятого августа двадцать девятого года Казарлыцкий отряд Алтайской экспедиции вернулся в Ленинград. Они с огромным трудом добрались. Деньги у них совершенно кончились. Сначала ехали верхами до Телецкого озера, потом на лодке. Попали в шторм, пережидали три дня в уединенной бухте. Затем с плотогонами сплавлялись по Бии до самого Бийска, едва не утонули… И потом на поездах в Ленинград… Но если мы позвонили в третье сентября двадцать девятого года, а Лары дома нет… Значит, она действительно осталась там. В прошлом, на Алтае.

Петренко

Он решил поменять направление, заняться «ведьмой» Дариной и ее семьей.

Данилов просил узнать, что она за человек, что ей от него надо и зачем она пристала к ним с Варей.

Открытые, полуоткрытые и вовсе не доступные многим (но не Петренко) источники рассказывали о семье следующее.

Мать Дарины, Александра Павловна Капустина, урожденная Свирелева, оказалась 1974 года рождения. Воспитывалась в неполной семье одной лишь матерью.

Куда папаня делся, дед Дарины, полковник решил не уточнять: вряд ли это имеет значение.

А бабушка (Клавдия Петровна Свирелева, 1944 г. р.) нынче жива-здорова, на пенсии, проработала сорок семь лет медсестрой.

Мать Дарины, Александра Павловна, сперва пошла по ее стопам: в 1991-м после школы поступила в медицинский институт. В 1997-м закончила, получила диплом, все честь по чести.

Однако по специальности ни дня не работала. Вообще с тех пор официально не работала вовсе.

«Может, тоже ведьмой числится? Раз Дарина позиционирует себя как потомственная ведунья? Только, может, мамаша, в отличие от дочки, практикует левым образом, за наличные, налогов не платит?»

Но, прошерстив базы, никаких объявлений, рекламирующих услуги матери Дарины как экстрасенса/ведуньи/ ведьмы, Петренко не обнаружил.

«Может, она делает ставку на сарафанное радио? Молва о ней передается из уст в уста? Да, надо бы мне лично посмотреть на эту Свирелеву Александру, матерь Дарины!»

Полковник свято верил в чекистские принципы работы с людьми: безусловно, в каждом из них имеется темная сторона, иными словами – гнильцо. И если обнаружишь, достанешь на свет божий это говнецо – можно через него начинать работать. На болевую точку давить, чтобы затем человека использовать: завербовать, к примеру. Или чистосердечные показания получить.

Он продолжал изучение матери объекта.

В девяносто седьмом году, одновременно с окончанием медвуза, она вышла замуж – за будущего отца Дарины. Что он собой представлял?

Андрей Ильич Капустин, 1962 года рождения, на двенадцать лет старше. Деловой человек. Бизнюк, как модно было тогда, в конце девяностых. Ездил на «шестисотом» «Мерседесе».

Купил в личную собственность участок земли рядом с самой Кольцевой. Построил там дом более тысячи «квадратов». Туда привез супругу из роддома: Дарина родилась в двухтысячном году.

Чем занимался Капустин-старший? Строительным бизнесом. Экспортом-импортом. Обналичкой.

Да вот ведь история. В 2003 году отец Дарины с матерью разводятся.

Дважды затем он попадает в поле зрения правоохранителей. Но всякий раз ускользает, проходит по делам как свидетель.

А в 2007 году – погибает. При странных обстоятельствах, но опять-таки никакого криминала милиция не нашла: отдыхал с друзьями (и девками) в особняке на берегу Пяловского водохранилища. Изрядно выпив, полез ночью купаться и получил сердечный приступ. Диагноз: обширный инфаркт. Сорок пять лет, опасный для мужчины возраст.

В 2003-м после развода Александра Свирелева-Капустина осталась одна, с трехлетней Дариной на руках. Видимо, по условиям развода, бывший супруг покупает ей трехкомнатную квартиру в неплохом столичном районе Хорошево-Мневники, на улице Демьяна Бедного. Однако работать Капустина-старшая все равно никуда не идет – официально, по крайней мере.

«До 2007 года, наверное, платил алименты и подкармливал ее бывший муж. А дальше, после его гибели, как она выкручивалась?»

Однако непохоже, чтобы женщине прям-таки приходилось выкручиваться! Скорее наоборот: гражданка богатеет. В 2012 году Александра Капустина становится собственницей другой квартиры, однокомнатной, – в доме на Демьяна Бедного, где прописана сама. А в 2019 году прикупает (все в той же многоэтажке!) следующую однокомнатную!

Откуда взяла средства – непонятно.

Каким образом она стала использовать жилищные приобретения – ясно и логично. Начала сдавать их. Причем одну – ту самую изначальную трехкомнатную, которую, видимо, бывший супруг при разводе подарил – сдает (и до сих пор) на длительный срок. Все как положено, по договору, налоги платит.

Вторую, однушку, у нее арендуют посуточно. Сначала – через западный сервис, а потом, когда он из страны ушел, – отечественный.

Петренко посмотрел объяву о сдаче. Красивые фоточки на сайте, зазывный текст, благостные отзывы.

Сама проживает в третьей квартире, в однушке, в том же доме.

В прошлом году отчиталась в налоговой почти за три миллиона рублей дохода. Далеко, конечно, до родной дочери – но явно на хлеб с маслом (а то и с икрой) хватает.

Вот только непонятно, чем она по жизни занимается. (И занималась.) Даже если жилье посуточно сдавать и самой там убираться после каждого постояльца – четыре-пять дней в месяц на это потратишь.

А остальное время как она проводит?

Про таких в советские времена правильно говорили (и фельетоны писали): тунеядец. Или трутень.

Недаром Ленин больше любых буржуев ненавидел рантье.

А теперь подобным самое раздолье!

Ведь и не скажешь, чтоб Александра Капустина всю себя дочке посвятила!

Прописана девочка была не на Демьяна Бедного, а у бабушки. И в школу ходила по месту жительства бабули: отнюдь не во Мневниках, а, напротив, за тридевять земель оттуда (по столичным меркам) – в Батайском проезде, то есть в Марьино.

Захотелось Петренко на эту мамашу посмотреть. Узнать, что она собой представляет.

Вдобавок они почти ровесники. Может, при личном контакте лучше поймет, что она за фря?

Все изыскания с базами полковник закончил в субботу.

«Работе в поле» решил воскресенье посвятить.

От Делегатского парка до Демьяна Бедного за полчаса долетел.

Оставил машину в искомом дворе, нацепил на себя личину служаки-участкового: туповатого, грубоватого, нагловатого, со своеобразным ментовским юморком.

Александра Капустина, мать Дарины, проживала на пятнадцатом этаже. Нажал на кнопку домофона – ему ответил женский нетерпеливый голос.

Представился: «Майор, – а потом намеренно неразборчиво: то ли Петрунин, то ли Петюрин, то ли Перинов, – ваш новый участковый уполномоченный, знакомлюсь со вверенным мне контингентом и инфраструктурой. Разрешите войти?»

– А я нашего участкового знаю, – раздалось в домофоне. – И вы не он.

– Я же говорю вам, гражданочка, я новый, недавно назначенный. Капитан Балимулин на повышение пошел, – хорошо, полковнику хватило осторожности подготовиться, выяснить, кто в действительности участок этот окормляет.

– У меня сейчас нет на вас времени.

– Тут на вас жалоба поступила, гражданка Капустина. И если у вас времени для меня не имеется, могу дать ей ход установленным порядком. Или мы с вами для начала поговорим?

– Зайдите, – вздохнула женщина, словно делала ему величайшее одолжение, и щелкнула кнопкой домофона.

На пятнадцатом этаже Петренко потребовалось продемонстрировать в глазок двери, ограждавшей приквартирный тамбур, свое удостоверение.

Наконец клацнул замок. Явилась женщина средних лет, лицо без единой морщинки: ни у глаз, ни на лбу, ни у губ. Мимика неестественная. «Обколота вся филерами, или золотыми нитями, или что они там себе вводят, эти обеспеченные москвички».

Однако при столь вдумчивой заботе о собственном лице вес дамы килограммов на двадцать превышал нормальный. Огромную корму оказался не в силах скрыть просторный кашемировый, как бы спортивный костюм.

При виде подтянутого, бравого полковника в глазах дамы сверкнули искорки интереса. Но приветствовала она его тем не менее весьма грубо – выпалила, видимо, заготовленную заранее фразу:

– Итак, что вам нужно?

– Я же говорю вам, уважаемая Александра Пална, – он назвал дамочку по имени-отчеству, демонстрируя, что предварительно пробил ее по базам, – поступила жалоба.

– От кого это?

– Не очень удобно в дверях разговаривать. Да и соседи не ровен час услышат, вам это зачем?

– Проходите, – смилостивилась она.

В однушке не было прибрано. Дальше кухни Петренко не пустили, но и там валялось бог знает что. В раковине полно посуды, нижнее белье кинуто на кухонный диванчик. Женщина равнодушно припрятала бюстгальтер и остановилась у окна, скрестив на груди руки:

– Итак?

Вид за спиной гражданки открывался чудесный, прямо на Москву-реку. Были видны строения у противоположного берега, линия воды утопала в зелени, посреди реки тихонько влачилась баржа.

– Вы ведь сдаете однокомнатную квартиру за номером двадцать шесть в данном доме? Посуточно?

– А что, это запрещено?

– Вы же сами знаете, что нет. Суть жалобы заключается в другом.

– В чем же?

– Ваши постояльцы по ночам постоянно нарушают общественный порядок.

– То есть?

– Шумят самым неподобающим образом. Покрикивают в любовном восторге. Ахают, охают. И кровать у вас там скрипит.

Дамочка нисколько не смутилась от скоромного разговора – напротив, озлилась:

– Кто это вам жалуется? Опять эти Иванушкины сверху? Они бы лучше за собой следили, у них дети орут, роняют все время чего-то и прыгают. Мне, наоборот, о них постояльцы неоднократно говорили.

– Раз так, вы встречную жалобу на этих Иванушкиных напишите. Пока-то ведь только к вам имеется претензия. И что мы с имеющимся сигналом делать будем?

– А что положено?

– Для начала провести с вами профилактическую беседу. А в случае, допустим, рецидива составим протокол, выпишем штраф, согласно московскому закону номер сорок два от двенадцатого июля две тысячи второго года. – Перед визитом «новый участковый» ознакомился с нормативной базой. – Штраф с физических лиц составляет от одной до двух тысяч рублей, но в случае повторных нарушений возможны более строгие санкции, вплоть до выселения.

– Выселения?!

– Да, да. Вышеупомянутая квартира номер двадцать шесть не является социальным жильем? Она ведь в собственности у вас находится? Значит, принудительно вас оттуда выселят, имущество продадут на торгах, вырученные деньги вы получите – правда, за вычетом штрафов и издержек.

После неприкрытых наездов со стороны Петренко дама все-таки помягчела, опустилась на стульчик.

– Чаю хотите?

– Не откажусь.

Она включила электрический чайник, достала из шкафа пряники и варенье.

И пошел у них разговор в совсем иной тональности.

– Скажите, у вас ведь три квартиры имеются в собственности в данном доме? И вы в то же время нигде на работе никогда не числились (я навел справки, извините, служба такая). Откуда деньги-то на приобретение жилья взяли?

– Все вам расскажи, – усмехнулась гражданка.

– Значит, – понимающе подмигнул он, – имели место подарки от заинтересованных, озабоченных мужчин?

– Может быть.

– Или это на дочку вашу Дарину алименты?

– Дочь моя тут вообще ни при чем, – нахмурилась дамочка. – Она все, что по закону требовалось, от меня своевременно получала.

– Но она ведь не с вами совместно проживала, правильно? В основном у бабушки?

– Я смотрю, вы очень много про меня знаете.

– Повторюсь, служба такая.

Петренко по ходу разговора рассматривал визави и размышлял: «Обычно экстрасенсорные способности передаются по наследству. Не случайно и «ведьма Дарина» напирает в объявлениях, что она потомственная ведунья. Но мать ее, насколько можно видеть, – самая обычная, рядовая столичная хабалка. Ничего потустороннего не наблюдается. Может быть, у Дарины отцовские гены играют? Или бабушка оказалась соответствующая?»

Он и вслух спросил:

– Дочь ваша ведьмой себя позиционирует. Утверждает, что потомственная колдунья. Так вы, значит, тоже из экстрасенсов?

– Нет, бог меня миловал.

– Может, отец ее обладает экстрасенсорными способностями?

– Ах, отца вы не трогайте. Его давно нет в живых.

– Да, но это не отменяет, что он мог гены свои особенные девочке передать?

Ему показалось, что попал в точку, – однако женщина отчеканила:

– Андрюша, отец Дарины, самым обыкновенным человеком был, вечная ему память. Умным – да, деловым и хитрым – тоже. Но никаким не ведьмаком, – она иронично выделила последнее слово.

– А бабушка ее? Мама ваша?

– Ох, да бросьте! Какая там она экстрасенсиха! Сорок лет в поликлинике уколы делала… Но что у нас за странный разговор? Вы пришли мне по поводу шума пенять, а сами о Дарине все вызнаете? Это вам зачем?

– Так ведь не каждый день встретишь родителя настолько особенного человека, как дочь ваша! Мне ничто человеческое не чуждо. Любопытство тоже. Вот и интересуюсь.

В конце концов Петренко заморочил дамочке голову – и в обмен на обещание не давать хода жалобе на шум выспросил у нее телефон матери, бабушки Дарины.

«Какие-то странные, правда, и труднообъяснимые вещи, – думал Петренко, покинув Александру Капустину и опускаясь в лифте. – Женщине дарят две квартиры, каждая миллионов по двадцать стоит по нынешним ценам – в то время как она совсем на вид не кокотка, а скорей совершенно асексуальна. Я б ей и леденца не подарил. Тогда что за любитель нашелся и за какие такие особые заслуги преподнес ей столь щедрые дары?.. Бизнес? Шантаж? Плюс дама, притом что времени у нее вагон, отдает свою дочь на воспитание собственной матери. И настойчиво отрицает, что сверхспособности Дарине могли по наследству перейти… Н-да, явно надо с бабушкой поговорить, чтобы этот туман рассеять. А то мне Данилову с Варей нечего и докладывать».

Данилов

После столь впечатляющего звонка бабушке Ларисы (наверное, бабушке?) в тысяча девятьсот двадцать девятый год он решил поговорить с Варей.

Алексей вышел из кофейни близ фондохранилища Эрмитажа, чтобы Дарина не слышала.

Высоко над горизонтом сияло солнце в дымке-мареве, торчал вдалеке «огурец» небоскреба.

– Как там Сенечка?

– Да все прекрасно.

Тон жены был веселым. Фоном слышались голоса, смех и мерное бубуканье экскурсовода.

– А ты сейчас где?

– Мы с Верочкой по каналам и рекам катаемся.

– Так Сеня с вами?

– Нет, мы ж его Ольге Николаевне оставили, забыл? Я ей только что звонила, все у них там чудесно. Она с огромной любовью исполняет роль бабушки. И, по-моему, вполне созрела, чтобы нашего Арсения, так сказать, увнучить. Или, ха-ха, увнучерить. Короче, сделать приемным внучком.

– Варя, ты выпила?

– Ой, Данилов, не будь ты занудой!

В итоге они условились через два часа встретиться и поужинать вместе.

– Ты с Верой будешь? – вопросил он. – Я, скорей всего, с Дариной приеду.

– Да уж куда от нее денешься, – фыркнула в трубку жена и отключилась.

Он вернулся в кофейню, и они опять вызвали, по настоянию Дарины, такси по бизнес-тарифу.

Когда возвращались в центр и ехали по Литейному мосту, она вдруг с чувством продекламировала – первый раз он слышал из уст ведьмочки не обрывок стиха или прозы, а цельный поэтический кусок:

Вновь Исакий в облаченье Из литого серебра. Стынет в грозном нетерпенье Конь Великого Петра.

Ты свободен, я свободна, Завтра лучше, чем вчера, – Над Невою темноводной, Под улыбкою холодной Императора Петра…[18]

Стихи эти, несмотря на свое гуманитарное образование (а может, как раз благодаря ему, отвращавшему от высокой литературы), Данилов не очень-то знал.

Слова «ты свободен, я свободна» девушка прочла, лукаво поблескивая глазами из роскошной кожаной тесноты машины, как бы адресуя их непосредственно своему партнеру.

Петренко

Петренко не стал изобретать новое прикрытие для разговора с бабушкой Дарины. Пусть он будет по-прежнему недалеким, пьющим майором-полицейским – участковым, только теперь окормляющим не Мневники, а Батайский проезд столицы.

«Лето, – думал он, – бабуля на заслуженном отдыхе – запросто может не оказаться дома, где-нибудь за городом клубнику собирает, картошку окучивает. Поэтому мобильник ее я заполучил в самый раз».

Он позвонил по номеру, который дала дочка.

Та ответила – он представился согласно легенде: «Майор пур-пур-пур, новый участковый, хотел бы поговорить с вами».

– О чем же?

– О внучке. Она ведь по вашему адресу прописана, Батайский проезд, дом номер такой-то?

– А что случилось? – В голосе зазвучала тревога, если не паника.

– Не волнуйтесь, с Дариной Андреевной все в порядке, она жива-здорова. Только я попрошу вас не передавать ей ни содержание, ни сам факт нашей с вами беседы. Есть сведения, что она, м-м, связалась, как говорится, с дурной компанией. Когда мы можем с вами увидеться? Я через полчаса смогу быть у вас на адресе.

– Ой, – огорчилась пожилая дама, – а я нахожусь на даче.

– Далеко ли вы?

– Да мне по воскресным пробкам часа три до дому ехать.

– Очень жаль, наш с вами разговор, боюсь, не терпит отлагательств.

– Но я завтра в первой половине дня как раз в Москву собиралась. В собес мне надо, пенсию пересчитать.

– Хорошо, тогда я могу зайти к вам. Завтра в три часа дня вам будет удобно?

– Знаете, – в голосе дамы вдруг зазвучала осторожность, – дома у меня не убрано, поэтому давайте во дворе, у подъезда встретимся, вы не против?

– Хорошо.

Полковник повесил трубку и подумал: «Ах, старички наши – пенсионеры, рожденные в Советском Союзе! Наивные создания! Вы до сих пор верите, что существуют бравые участковые Анискины, которые бескорыстно заботятся о том, чтобы никто не обижал старшее поколение и молодая поросль вдруг не пошла по кривой дорожке!»

На понедельник Петренко наметил другие дела, которые все откладывал, – исполнять их было не в интересах службы. Они, как и беседа с бабкой Дарины, скорее относились к личным.

Вернее, к тому, что он делал по просьбе семейки Даниловых.

С самого утра полковник спустился на один этаж в архив и востребовал документы, связанные с первым Посещением, случившимся в 1951 году.

Варя ему сказала, что металлическое включение в затылочной кости Арсенюшки показалось ей визуально похожим на чип, которым инопланетяне наградили советского подполковника Картыгина.

Тогда, в пятьдесят первом, подполковника доставили в Москву. Затем с ним тщательно поработали в центральном аппарате МГБ, но после того, как об инциденте доложили Берии, свидание с вождем все-таки состоялась.

О чем они в Кремле говорили, осталось в тайне. Никаких ни записей, ни свидетельств не сохранилось. В журнале посещений вождя о визите не упоминалось.

Вскоре по сфабрикованному обвинению в измене родине Картыгина вроде бы расстреляли – однако на самом деле перевели на спецобъект в Красково, где в течение семи лет, до самой смерти (от естественных причин), подполковника изучали врачи и ученые самых разных специальностей: биологи, психологи, психиатры, химики и прочая, прочая.

В 1952 году Картыгина прооперировали. Металлическое включение из его лобной кости достали. Стали изучать его отдельно, однако ничего толком о его составе и методах воздействия на сознание подполковника не выяснили.

До сих пор этот имплант хранился в архиве КОМКОНа, запечатанный, в колбе и в свинцовом ящике, непроницаемом для всех видов излучения.

Заключение по «объекту П-2» (как был зашифрован артефакт), отпечатанное на машинке, с основными фразами, вписанными от руки, также хранилось в архиве.

Петренко снова проглядел его – как десять лет назад, когда он готовился, в содружестве с Даниловым и Варей, к поединку с чужими в яранской тундре. И снова стало понятно, что ничего толком советские ученые, изучая артефакт, не определили. «Состоит из неизвестного сплава… такие-то процентные содержания таких-то металлов… Радиоактивный фон такой-то… Электромагнитное поле такое-то… движущихся частей не имеет…» И последнее: «Воздействие на организм (вписано от руки) п/п-ка Картыгина, по всей вероятности, осуществлялось за счет (от руки) химических соединений неизвестной этиологии, которые выделялись из объекта непосредственно в головной мозг пациента, меняя и преобразовывая его нейронные связи».

Бла-бла-бла, гора родила мышь. Впрочем, вряд ли можно бросить камень в советских ученых, изучавших «объект П-2».

Можно представить, что было бы, когда б электрическая лампочка попала в руки жителя каменного века – вряд ли даже самый высоколобый и проницательный жрец догадался бы о принципах ее работы.

Полковник поднялся к себе. Сверился с журналом и вызвал майора Захарьина, который дежурил по комиссии как раз в прошлый понедельник, когда похитили Сеню Данилова.

Тот пришел – большой, одышливый. Отношения с ним у Петренко не очень сложились. Полковник пару раз делал ему замечания по поводу внешнего вида – тот винился, каялся, обещал заняться «физо», сесть на диету, однако никак не менялся, вес тела не снижал.

Командир разрешил ему сесть – тот устроился осторожно, на краешке стула. Глядел в сторонку, на фальшокно, в котором на подсвеченной изнутри фотографии расстилался морской пейзаж.

– Товарищ майор, во время вашего боевого дежурства в понедельник, десятого июня, был похищен сын сотрудника действующего резерва комиссии Варвары Кононовой. Скажите, вызвало ли это какие-либо флуктуации в средствах массовой информации? В соцсетях? Какие-то посты, видеофайлы, связанные с данным преступлением, появлялись в открытом доступе?

– Никак нет, товарищ полковник. Сообщение о происшествии прошло по обычным каналам, попало в текущие сводки, но, насколько я помню, за период моего дежурства особого интереса не вызвало. Никакие зарегистрированные средства массовой информации о нем не написали.

– Вы лично пытались профилактически заблокировать распространение данной информации?

– Никак нет, но, осмелюсь напомнить, это и не входит в обязанности дежурного по части. Как я понимаю, фамилия Кононовой и членов ее семьи стоит в стоп-листе для центральных и региональных СМИ, и распространение несанкционированной информации о ней блокируется автоматически.

– Да-да, вы правы, майор… А мониторинг частных телефонных разговоров и мессенджеров в тот день? Может быть, там муссировалась эта тема?

– В ходе моего дежурства никак нет. А что происходило в дальнейшем, я не изучал, потому как в мои служебные обязанности это не входит, а команды на сей счет я не получал.

– Скажите, а по ходу дела наши сотрудники, например капитан Вежнев или старший лейтенант Андриянова, интересовались данным происшествием?

– Никак нет.

– Вы их видели в тот день?

– Припомнить не могу… Кажется, нет… Да вы же знаете, товарищ полковник, у нас тут если не совещание или оперативка, порой за целый день никого не встретишь. У каждого отдельный кабинет.

– Может, в коридоре? В лифте? Или, например, в столовой?

Столовой в комиссии служила комната на четыре стола и шестнадцать стульев, оборудованная парой холодильников и СВЧ, с электрочайником и кофемашиной. В шкафах хранились посуда, чайные и кофейные сервизы – а на бокалы и рюмки офицеры сами сбросились, чтобы не вызывать излишний кипеж в верхах по части поощрения пьянства.

Еду приносили с собой, вызывать доставку Петренко запретил приказом после парочки прецедентов.

Обедали-перекусывали в столовке обычно поодиночке, лишь в редчайших случаях собирались всем коллективом на сабантуйчики-междусобойчики, и то не чаще двух-трех раз в год.

На вопрос о столовке майор вспыхнул – возможно, решил, что начальник хочет его подловить.

– Я в течение боевого дежурства покидать пост права не имею, поэтому ни в какие столовые не отлучался.

– Может, в комнату оперативного дежурного Вежнев или Андриянова в тот день заглядывали?

– Совершенно точно, никак нет.

– Ладно, вы свободны, товарищ майор, – вздохнул Петренко и, пока тот шел к двери, выругался про себя. Не нравился ему жирдяй Захарьин, категорически не нравился, а почему – бог весть.

Он вызвал к себе Вежнева и Андриянову.

Когда те заявились, повторил все те же вопросы: замечали ли подчиненные излишнюю активность по поводу похищения Вариного сына – в СМИ, в соцсетях, в телефонных переговорах граждан?

И опять на все вопросы: «нет», «нет», «нет».

– А вы сами что думаете по поводу похищения? – вопросил полковник.

– А надо что-то думать? – вызывающе ответствовала Андриянова.

Петренко дерзости словно не заметил, продолжил кротко:

– Н-ну, Кононова – бывший сотрудник. И вроде бы ваша подруга, разве нет?

– Да, между собой мы обсуждали инцидент, – взял инициативу на себя Вежнев, – однако мне почему-то кажется, что к службе Кононовой он отношения не имеет. Возможно, м-м, какие-то ее прошлые дела, любовные? Или происшествие связано с деятельностью отца мальчика, Данилова? Он ведь зарегистрированный у нас реальный, действующий экстрасенс.

– Вы так же считаете? – Полковник резко повернулся к Андрияновой.

– Да примерно, – проговорила та.

– Примерно? А что еще?

– Возможно, это месть? Ведь майор Кононова до своей отставки многими горячими темами занималась. Я знакомилась с открытой частью ее досье. Она Козлова-старшего ликвидировала. В охоте на Елисея Кордубцева принимала непосредственное участие. Что, если ей таким образом привет из прошлого прилетел?

Петренко сделал пометку в блокноте – как будто сам не думал в том направлении.

– Хорошо, а сами вы чем в тот понедельник занимались? – невинно спросил он. – Может, заметили в режиме реального времени какие-то подозрительные вещи?

Вопрос ничем сотрудников не поразил.

Вежнев пожал плечами:

– Я сосредоточен на темах «шестнадцать» и «сорок пять», ничего по части похищения младшего Данилова не заметил.

– Я тоже, – добавила молодая женщина.

– А что насчет поиска чужих по наводке наших соседей из Ясенева?

– Мы пару версий отработали, – сказал за обоих Вежнев, а Андриянова покивала, – но пока никакого подтверждения тому, что инопланетный разум действует в нашей стране, не нашли. Вот я и думаю: может, дезинформация это – со стороны наших заокеанских партнеров?

– Знаете, капитан, как говорят: дезу подозревай, а что велит начальство, делай… Ладно, идите.

Совсем непохоже было, что его сотрудники хоть как-то причастны к похищению Данилова-младшего.

Вероятно, ошибся тот в своем видении – или кто-то со стороны заставил его намеренно ошибиться.

Полковник отпустил офицеров, а минут через пятнадцать встал из-за стола – пора было выдвигаться к гражданке Клавдии Петровне Свирелевой, бабуле практикующей ведьмы.

Почему-то в нем все больше крепло убеждение, что к странностям, творящимся в последнее время вокруг Данилова, Кононовой и их отпрыска, непосредственное отношение имеет именно Дарина.

Данилов и Варя

Пообедать Данилов с Варей договорились в «Мариусе», ресторане при гостинице «Гельвеция» на Марата, в которой он останавливался всегда, гастролируя в Питере.

Именно там они с Варей провели впечатляющую ночь, возвращаясь из Эстонии в сентябре позапрошлого года.

Именно тогда, по пути из Таллина в Нарву, она рассказала ему, как ее в ранней юности соблазнил Козлов и что она от него делала аборт.

И, возможно, именно в ту бурную ночь в «Гельвеции» (надо будет у Вари спросить) они зачали Сенечку.

Пока ехали вместе с Дариной в «Мерседесе», Данилов заказал столик на четверых во внутреннем дворике.

Подкатили в лимузине, водитель открыл перед ними дверцу.

Вошли, важные, заняли места.

Варя пришла через десять минут – в одиночестве, без подруги своей Веры и без Сенечки.

Данилов перехватил взгляд, который она бросила, когда он знакомил их с Дариной. В нем читалось сложное сочетание чувств – и ревность, и зависть, и восхищение, и злоба, и вызов: «Только посмей посягнуть на мое – я тебя уничтожу».

Данилов заказал себе кружку разливного эля и острые колбаски. Варя выбрала щучьи котлеты, Дарина – ладожского судака.

Народу оказалось немного – время буднее да межеумочное: пять часов, обед закончился, ужин не наступил. Но с каждым часом людей прибавлялось, и вскоре метрдотель стал отправлять вновь подходящих гостей с веранды внутрь заведения.

– Что наш Сеня? – спросил Данилов.

– Прекрасно себя чувствует с новоявленной бабушкой. Настоящим королем. Он ее оседлал, а она ему дозволяет творить все, что хочет.

Пара глотков пива оказались в самый раз, чтобы снять напряжение после трех путешествий в прошлое: в Эрмитаже, в фондохранилище музея и во время телефонного звонка в 1929 год.

А Дарине, казалось, все было нипочем – сказывалось, видимо, что она на пятнадцать лет его моложе.

Данилов стал рассказывать Варе о том, что они усмотрели сегодня в своих видениях, изучая артефакты казарлыцкой культуры, и услышали в телефонной беседе с прошлым.

Дарина в его повествование не встревала: не перебивала, не добавляла, не поправляла. Сидела смирненько, временами изучая, казалось, Варю, посверкивая черными своими глазами, цедила по глоточку белое вино.

А когда Алексей закончил, заявила:

– Лариса Дороган навеки затерялась где-то в горах Алтая. – В голосе ведьмы звучала непреклонная убежденность. – А с ней там осталось и волшебное.

Варя перевела взгляд с Ларисы на мужа и без тени сомнений резюмировала:

– Значит, надо ехать туда.

Данилов был удивлен предложением супруги, а ведьмочка кивнула:

– Да, мы поедем.

– Согласна! Мы все поедем, – добавила Кононова.

Экстрасенс округлил глаза.

Варвара Игоревна усмехнулась – молодая женщина явно была выпивши, иначе, наверное, не высказалась бы со всей определенностью:

– Поедем именно мы все вместе не только потому, что поодиночке, возможно, никто из вас не справится, а я не хочу вас вдвоем туда отпускать. Я все-таки всю свою жизнь положила на изучение сверхъестественного, и теперь, когда оно, как вы утверждаете, от нас близко, не хочу его упускать.

– А как же Сеня? – подивился Алексей.

– Ничего, дорогу в Питер он прекрасно перенес, и на Алтай перелет выдержит.

– Варечка, я отнюдь не против вашего общества, – разулыбалась Дарина, – только «за», вы поможете своему благоверному, поддержите его.

– Решено! – хлопнула ладонью по столу Варя. – Давай, Данилов, звони своему Сименсу, отменяй-переноси приемы-визиты.

– А я, – охотно подхватила ведьмочка, – займусь проработкой маршрута, билетами и прочим. Нам обязательно надо побывать на Казарлыцких курганах, а все остальное опционально, будем решать по ходу.

Петренко

По пути полковник позвонил по мобильному – чтобы гражданка Свирелева вышла и поджидала его у подъезда, раз она хочет встречаться вне дома.

Тот же самый дом серии КОПЭ, что и у ее дочери в Мневниках, только не с коричневой облицовкой, а с синей, – последний архитектурный привет социализма: Марьино, Братеево, Орехово такими застроены.

Полковник оставил машину на улице, на паркинге под опорами ЛЭП: не нужно, чтобы бабуля ее видела, номер пробивала и прочее. Как говорится, не надо выдавать лишнюю информацию. К тому же участковые по своему району обычно ходят пешком.

Дама оказалась не похожей внешне ни на дочь, Александру Павловну Капустину, урожденную Свирелеву, которую Петренко посетил вчера, ни на внучку Дарину, которую он на фото видел. Ни корпулентности Капустиной-старшей, ни красоты и милоты так называемой ведьмы. Сухая, желчная старуха – не молодящаяся, но и не махнувшая на себя рукой, что-то среднее: деловая и крепко себе на уме.

Полковник быстренько показал свое удостоверение-прикрытие – она впечатлилась.

– Может, в машину мою присядем? – неожиданно предложила пожилая дама.

– Давайте, – кивнул Петренко.

Оказалось, Клавдия Петровна управляется с «Ладой».

«Вот лихая старая перечница!» – подумалось полковнику.

Залезли внутрь.

Он быстренько изложил суть своего беспокойства (целиком выдуманного): дескать, Дарина Капустина, по оперативным данным, в последнее время стала встречаться с неким парнем (фамилию которого он отказался называть), находящимся в разработке по делу о распространении наркотиков в особо крупных размерах.

Дама пожевала губами.

– А что вы от меня хотите?

– Вы ведь воспитывали девочку? Она у вас проживала? В школу ходила, в колледж?

– Ну да.

– Сейчас вы с ней часто видитесь?

– Летом, видите, дача, она ко мне редко выбирается. Может, в месяц раз. Максимум в две недели. Работы много, говорит.

– Одна приезжает? С подружкой? Или с молодым человеком своим?

– Нет, всегда одна.

– А вы ее окружение знаете?

– Никого не видела в последнее время. Не допускает она меня.

– Да, это плохо. Но вы абстрактно можете на нее воздействовать, поговорить о вреде наркотиков, не в общих словах, а конкретно: какие сроки огроменные можно получить, если с запрещенными веществами свяжешься. И как они могут по организму шандарахнуть, особенно если она натура тонкая, как ведунья-экстрасенс на жизнь себе зарабатывает. – Петренко помаленьку входил в насквозь выдуманную им роль недалекого, но шибко заботливого участкового, пекущегося о своей пастве. – Вы ведь, насколько я понимаю, Дарину Капустину воспитывали? Не мать, не отец?

– Да, мне пришлось.

– А почему так получилось, кстати?

– Не было у нее отца, считай. А мать… Александра… Тяжело ей пришлось.

– А что такого тяжелого?

Дамочка минуту помедлила, подумала, поморщилась, а потом выпалила:

– Не любила она ее, – и губы поджала.

– Мать не любила Дарину?

Сощурилась, кивнула.

– А что так? – ласково поинтересовался Петренко.

– А кто ж это знает-то!

– А отец?

– Да какой там отец!

– Да, – кивнул полковник, – я слышал, муж ее рано из жизни ушел.

– При чем тут из жизни! – фыркнула женщина. – Он-то вообще ничего для Дарюшки не делал и не хотел! И был в праве своем, между прочим.

– Почему ж?

– Да потому что, – пенсионерка понизила голос и наклонилась к сидящему на пассажирском сиденье Петренко, – не его Дарюнька была, не его! Они и пересрались с Андреем из-за этого, и развелись потом. А кто в него камень-то кинет? Несчастный мужик, рогоносец!

– Кто ж у Дарины отец настоящий?

– А я знаю?!

– Что, даже вам, матери, дочка никогда не рассказывала?

– Нет, никогда.

– Кто он хоть? Какой?

– Я так подозреваю, что известный человек. Высокого ранга.

– А!

– Потому-то она, Александра моя, не работала никогда. И подарки он ей дарил дорогущие. Квартиры!

– Так Александра ваша, Свирелева-Капустина, с ним, настоящим отцом Дарины, жила вместе?

– Какой там жила! Александра, может, и хотела – да он, я думаю, не очень, вот и откупался от нее. Она говорила: беру на содержание дочери, да сколько она с этих даров на Дариночку-то отдавала! Крохи! Гроши! Все себе, все для себя! Чтоб физиономию себе новую скроить, отдохнуть на Мадагаскаре да на Мальдивах. А Дариночка на мне. На моих заработках невеликих да на пенсии!

Раздражение дочерью, долго копившееся Клавдией Петровной и теснившее ее, вырвалось наружу.

– И вы не знаете, – повторил полковник свой вопрос, – кто отец внучки вашей?

– Не знаю. Только вот думаю: нет его больше. Потому Сашка моя так и бесится!

Когда Петренко, распрощавшись со старухой, шел к своему авто, припаркованному на стоянке, одна версия пришла ему в голову.

Версия многое объясняла. Но она нуждалась в проверке. И если она вдруг справедлива, то означала, что Варя, Данилов, да и Сенюшка их находятся в опасности.

Варя и Данилов

На десерт Дарина заказала таратин – теплый яблочный пирог с мороженым. Варя глянула на нее с завистью: диета и общий курс на похудание никак не позволяли сладенького, да вечером.

– Нам пора выдвигаться, – молвила ведьмочка, – мы с племянницей Ларисы встречаемся.

В этот самый момент у Вари зазвонил телефон. Она глянула на определитель – Петренко. Испугалась: что-то не так с Сенечкой?

Бросила: «Извините», – и, встав из-за стола, вышла на шумную улицу Марата.

На углу с Невским, как всегда в это время, нервно сигналили: авто, не успевшие повернуть налево, в очередной раз перекрыли путь троллейбусам, идущим по направлению к Московскому.

– Привет, Варечка, – раздался в трубке родной голос Петренко. – Как вы там, в Питере? Как Сеня?

– Прекрасно. Ваша жена замечательно с ним ладит. Спасибо вам обоим.

– Речь сейчас не об этом. Ты Дарину, эту ведьму так называемую, видела?

– Как раз сейчас с ней вместе. Обедаем.

– Чудесно. На ловца и зверь бежит. Знаешь, что я попрошу тебя сделать? Возьми-ка негласно у нее следы биовещества, пригодные для анализа ДНК. Стакан ее или там волосы с расчески. Я именно тебя прошу, потому что ты, разумеется, ловчее обернешься, чем муженек твой.

– Есть. Поняла. Сделаем.

Она не стала выспрашивать, зачем да почему, – знала, что полковник все равно ничего не расскажет.

Данилов

Евгения Дмитриевна Дороган оказалась не лыком шита.

Старушка их домой не пригласила, назначила встречу в кофейне на углу Некрасова и улицы Восстания.

По пути Данилов постарался войти в роль журналиста – каковым он в своей жизни не проработал ни дня. Закончив журфак, пошел переводчиком в западную рекламную фирму – испанский знал в совершенстве. Потом ему был явлен его дар, и он стал зарабатывать благодаря ему.

Поэтому сейчас вспоминал, что ему там втолковывали на семинарах и как он сам ковырялся в многотиражках и районках на летних практиках. Дарине мимоходом бросил:

– Ты права, представлю тебя фотокором – поснимаешь на телефон бабульку.

– Почему ж на телефон? Я и фотик с собой на такой случай таскаю.

Ведьма достала из своего шопера и продемонстрировала ему «Кэнон» со съемным объективом.

– Ну ты запаслива! – восхитился он.

Почти бегом пронеслись по улице Восстания, но все равно опоздали на двенадцать минут – пожилая женщина ждала их за столиком, попивала капучино. Небогато одетая, но самодостаточная, она выглядела на все свои семьдесят семь лет.

Они познакомились.

– Алексей, вам взять чего-нибудь? – пропела Дарина, переходя на «вы» и тем демонстрируя даме значимость «спецкора Данилова».

– Если только воды, пожалуйста.

– А вам? – Она обратилась к женщине. – Редакция платит.

– Спасибо, у меня все есть, и мне ничего не надо, – с достоинством отвечала пенсионерка.

Пока ведьмочка отходила и покупала у стойки напитки, молодой человек принялся расспрашивать племянницу Ларисы Дороган. Начал, как учили, с простых вопросов:

– Скажите, а вы когда-нибудь видели своего деда, Петра Ефремовича? Который под чужим именем появился в вашей семье в пятидесятых?

– Нет, – вовлекаясь в разговор, ответила Евгения Дмитриевна. – Не помню его совершенно. Хоть мне тогда уже лет восемь было, но в памяти ничего не сохранилось – только семейные легенды. А потом ведь дед Петр Ефремыч тогда всего раз к нам приезжал, и бабушка моя, Ксения Илларионовна, жена его законная, не очень-то радушно мужа приняла. Не с распростертыми объятиями. С лестницы, конечно, не спустила, но потом всегда, когда речь о нем заходила, губки поджимала и говорила: «Этот подлец». Я ее понимаю: прикинулся мертвым, исчез на двадцать лет, женился на другой женщине… А потом буквально вскоре после дедовского визита, через год или два, написала из Куйбышева его вторая, незаконная жена: дескать, Петр Ефремович скончался.

– А бабушка ваша, Ксения Илларионовна, долго потом прожила?

– В восьмидесятом ее похоронили.

Пришла от стойки Дарина с водой и чаем, подала напиток Данилову, налила ему из бутылки в стакан – тот поблагодарил сухим кивком. Села сбоку, стала отстраненно слушать.

– Значит, – продолжал расспросы «журналист», – историю про исчезновение вашего деда вы знаете как семейное предание?

– Да, мне отец, Дмитрий Петрович, обычно рассказывал. Ну и до перестройки эти разговоры в семье особенно не поощрялись, уж потом стало как за доблесть считаться: дед, мол, от репрессий сбежал, не дал себя перемолоть в сталинской мясорубке. Из «Огонька» корреспондент приходил, маму выспрашивал, отца – да и меня, а что я ему сказать могла?

– А ведь у вас в семье, – осторожно сформулировал главный для себя вопрос Данилов, – был еще один человек, исчезнувший бесследно? И даже раньше, чем дед? Ваша родная тетушка, Лариса Петровна? Она ведь пропала в тысяча девятьсот двадцать девятом, если я не ошибаюсь? Где-то в экспедиции, на Алтае? В возрасте девятнадцати лет?

– Да, ее так и не нашли, – сухо отвечала дама. – И вот о ней семья никаких известий точно не имела.

– Но ведь были, я знаю, странности? Какой-то звонок в вашу квартиру?

– А вы откуда знаете?! – вытаращилась старушка.

– Н-ну, слухами земля полнится, – осторожно начал псевдокорреспондент.

– Мы ведь об этом никому, кажется, не рассказывали… – словно про себя пробормотала пожилая женщина. – Тогда вообще все решили, что Калерии Вадимовне, прабабке моей, это померещилось. Или придумала она, нафантазировала…

– А она вообще была склонна к деменции?

– Я ведь ее помню… – раздумчиво произнесла женщина. – Мне лет семь было, когда она умерла, помню похороны ее… Но нет, никто никогда ни о каком старческом слабоумии в ее случае не говорил. А потом, ей в двадцать девятом году, когда этот звонок раздался, лет шестьдесят, от силы шестьдесят пять было… Какая там деменция… Она потом еще четверть века прожила, всю войну перенесла, эвакуацию, в Ленинград вместе с мамой моей из Ташкента вернулась, заново тут быт налаживала…

– Расскажите, что все-таки было? Какой звонок? Что в семье об этом говорили?

Данилов затаил дух. Ведь речь зашла о том телефонном разговоре, который они только что, сегодня, совершили с Дариной – позвонили в прошлое.

– Это случилось где-то летом или в начале осени двадцать девятого года, Калерия Вадимовна тогда одна дома сидела с маленьким моим отцом, Митей, ему годика четыре было. Петр Ефремович на работе – это ведь задолго до его побега было. Бабушка моя, то есть жена его Ксения Илларионовна, тоже на службе была. И вдруг в квартиру звонок по городскому телефону. Какая-то женщина вроде бы представилась, что она из алтайской экспедиции. Калерия Вадимовна спрашивает: так вы, значит, вернулись? А Лариса? Та начала – как вы, молодые, сейчас говорите – пургу нести. Мол, нет, экспедиция до сих пор находится там, на Алтае, просто она одна приехала, потому что, дескать, заболела. И находится сейчас на излечении, как она говорила, на Пряжке – то есть в психиатрической клинике. Потом стала расспрашивать – это прабабушка точно запомнила, – а какое сегодня число? А какой год?

– В самом деле, – убежденно проговорил Данилов, – значит, психически больная звонила. – Он бросил взгляд на ведьмочку: та едва заметно усмехнулась и быстро спрятала улыбку.

– А потом? – продолжил он расспрашивать. – Какие-то вести о Ларисе появились?

– Нет, не было ничего. Так она тогда в горах Алтая и пропала. Следователь из милиции, как бабушка рассказывала, приходил. Расспрашивал. А потом, как говорят, ее признали умершей.

– Ничего у вас в семье от Ларисы не осталось? Память какая-то? Вещи? Или, может, она с Алтая что-то присылала?

Данилов напрягся. Вероятность, конечно, была страшно мала, но вдруг сейчас старая дама скажет: «Да, мол, прислала тогда Ларочка посылочку из Горного Алтая, а там…» А там – вдруг то самое волшебное?

Евгения Дмитриевна ответила:

– Было от нее одно письмо. Довольно странное и, как говорили в семье, для Ларисы нехарактерное. Прежде всего потому, что она обычно маме своей писала, Ксении Илларионовне, изредка – бабушке, Калерии Вадимовне. И никогда отцу, Петру Ефремовичу. Он очень занятой был, ему она только кланялась, приветы передавала. А тут прямо ему адресованное. Начинается «Дорогой папа!».

– Что же там дальше? – в нетерпении вскричал Данилов.

– А вы сами посмотрите, – молвила старая дама с затаенным оттенком торжества и вытащила из сумки запаянный с обеих сторон в полиэтилен тетрадный листок.

Написано было чернильным карандашом, он кое-где выцвел – зато ясный, твердый почерк человека, учившегося письму в прежние времена, позволял разобрать почти все слова послания.

Данилов выхватил лист и стал с нетерпением читать вполголоса вслух – так, чтобы Дарина тоже слышала:

Начиналось послание с даты – 10/VIII – 29 г. и места – Казарлыцкое урочище.

Далее шел текст:

Дорогой папочка! Пишет тебе твоя любящая дочка Лариса. Прежде всего спешу тебе сообщить, что у меня все хорошо, я жива-здорова. Я сильно загорела под горным алтайским солнцем (но не обгорела, как ты боялся). Мы раскапываем один из курганов и нашли под землей много интересного. Что конкретно, я сейчас сказать не могу, но наш руководитель М. П. Земсков уверяет нас, что вещи эти будут со временем выставлены в музее и, возможно, даже в Эрмитаже. Пишу тебе также потому, что хочу сказать, что я о тебе почему-то очень беспокоюсь. Именно о тебе, потому что ты занимаешь видный пост в нашей советской стране. Ты всегда говорил и говоришь, что органы в СССР иногда применяют репрессивные меры по отношению к жуликам, растратчикам, бандитам, заговорщикам и контрреволюционерам, и это правильно. Но бывает ведь, наверное, что они все-таки ошибаются и арестовывают ни в чем не повинных людей? Потом выпускают, но сначала все-таки арестовывают? Знаешь, папочка, тут, говорят, очень сильное в смысле энерговолнового воздействия место, поэтому иногда людям даже снятся вещие сны. И мне был такой сон нехороший про тебя. Правда, он про далекое будущее, но я почему-то знаю точно дату: 1938 год. И как будто бы тебя, папулечка, арестовывают, сажают в машину и хотят подвергнуть репрессивному воздействию. Конечно, эта дата страшно далеко – но все-таки я волнуюсь. И, пожалуйста, хочу попросить тебя держаться подальше от твоего товарища по работе по имени Владимир Песочников. Мне явилось в моем видении, что он предаст тебя. Я, конечно, понимаю, что сны – это ерунда, идеализм и мистика и верить им ни в коем случае нельзя, но все равно мне за тебя боязно и опасливо. Как ты там, мой родной? Здоров ли? Все ли с тобой хорошо? Напиши мне, если у тебя будет время. Почту нам доставляют примерно раз в три дня, и твое письмо, наверное, меня еще застанет. Очень скучаю по тебе, как и по всем членам нашей семьи: маме, бабушке Калерии Вадимовне и маленькому Митяю. Любящая тебя дочка Лариса.

Дочитав, Данилов положил письмо на стол и вопросил:

– Можно я его сфотографирую?

– Если вам надо для статьи, пожалуйста.

Он достал телефон и быстренько щелкнул текст.

– А можно моя коллега Дарина поснимает вас?

– Ой, нет-нет, я сегодня не выспалась, на голове черт-те что. Давайте договоримся так: если вам будет очень надо, заснимете меня в другой раз.

«Журналист» не стал настаивать. Снова взялся выспрашивать:

– И все-таки больше никаких известий не поступило от Ларисы?

– Нет, нет, не было ничего.

– А это письмо? Оно у вас в архиве единственное осталось от исчезнувшей тетушки? А остальные послания?

– Больше ничего от нее не сохранилось.

– Никаких вещей? Безделушек? Ничего?

– Совершенно ничего.

– А письмо? Оно ведь отцу, Петру Ефремовичу, адресовано? Как оно в итоге у вас оказалось?

– Как мне мама потом рассказывала, когда отец исчез, она стала его бумаги просматривать. Вдруг какой-то намек найдется или след. Или компромат, который надо срочно уничтожить: не дай бог, с обыском придут. Вот она это письмо и нашла. И припрятала. Никому не показывала – до самого пятьдесят шестого года.

– А с обыском-то приходили?

– Нет! Мама говорила, что искали дедушку чисто формально.

– Может, тетушка ваша, Лариса Дороган – так же, как он? Тогда, в двадцать девятом году, тоже сбежала?

– Я себе тот же самый вопрос задавала. Но от чего ей-то надо было бежать? Двадцать девятый год совсем не тридцать шестой, и ничто ей тогда не угрожало.

– Может, мы не знаем всего?

– Может быть, может быть… Так я не понимаю: вы о ком собираетесь статью писать? О деде моем? Или о Ларисе?

– О деде? Нет. О нем много написано. Скорее, о Ларисе.

– Только не надо вот этого: «Зловещая тайна Казарлыцкого кургана! Куда сто лет назад пропала молодая женщина-археолог?»

– Нет, такого не будет. Это я вам обещаю, – с чистой совестью проговорил Данилов. – А скажите, у вас, случайно, Ларисиных фото не сохранилось?

– Всего одно-единственное. В составе семьи.

И она протянула «корреспонденту» современную отпечатанную фотокопию старой студийной карточки. На белом поле внизу значилась карандашная пометка: 1928 г. На фото запечатлена была семья: волевой мужчина лет сорока в гимнастерке, с залысинами, очень симпатичная дама лет тридцати пяти в белой блузке и двое детей: девушка лет восемнадцати и малыш двух-трех годиков в матроске.

– Вот они, вся семья Дороган. Прабабушка моя Калерия Вадимовна, видимо, сниматься не пожелала, дама она, как рассказывают, была характерная. А все остальные, значит, тут в сборе: дедушка мой беглый Петр Ефремович, бабушка Ксения Илларионовна и дети – Митяша, мой будущий папа, и Лариса.

– Мы переснимем?

– Не надо, можете забрать себе. Я для вас специально эту копию сделала. Это единственная оставшаяся фотография Ларисы, больше я нигде ее изображения найти не смогла.

Интервью закончилось, дама с достоинством пожала обоим «корреспондентам» руки.

Данилов распростился с Дариной: она осталась в заведении ждать (разумеется!) бизнес-такси, которое отвезет ее в Пулково.

– Надеюсь, на рейс в двадцать два тридцать успею.

А Данилов побежал на Лиговку: захватить в петренковской квартире Варю с малышом, распрощаться с Ольгой Николаевной и поспешить на «Красную стрелу» в Москву.