Глава 33

– Брешет, дрянь, – глянув на меня со злым прищуром, сказала Гарпия. – Сто процентов что-нибудь удумала выкинуть.

За это время я ей, наверное, тысячу раз пожелала захлебнуться собственной кровью, окаменеть, сдохнуть в корчах, как, впрочем, и ее подельнику, но, видимо, мои силы тут не работали. Нет поблизости воды и негде почерпнуть энергию? Дело в моем состоянии? Или же они предусмотрительно озадачились какой-нибудь защитой? Наверняка что-то в этом роде, а то и все факторы вместе. Вот если выберусь из этого дерьма живой, будет мне наука срочно искать хоть кого-то, кто расскажет-научит. Вот только и на ум не приходит, кто бы это мог быть. И мысль о том, что смерти живым людям страстно желаю, нигде не царапает.

– Так ли это, Людмила? – спросил меня Сергей Геннадьевич, сверля пристальным взглядом опытного вивисектора. – Ведь вы же понимаете, кто пострадает в таком случае.

– Все я понимаю! Вы кем меня считаете? Особо принципиальной подлунной, что лучше умрет и близких погубит, но вам, жандармам проклятым, не поможет? Да плевала я на их обычаи и принципы! Я их знать не знаю, и они все меня через одного убить и так хотят.

– Вы не помогаете нам, Людмила, не нужно заблуждаться. Вы выполняете наши приказы, чтобы сохранить свою никчемную жизнь.

Кто дал тебе право решать, никчемная она у меня и других или нет, сволочь? Откуда вы такие только беретесь с манией своей нужности и важности для всего человечества и с этими самыми эксклюзивными правами карать и миловать. И с гнилым нутром, потому что по-другому тут никак. И Волхов ведь почти такой. С теми же основными установками, и я лишь вдруг в качестве отступления от них для него. Отступления, что, однако, должно принести пользу в общем деле по его планам.

– Да мне плевать, как вы это назовете, лишь бы ко мне больше эту чокнутую не подпускали, – отвечая, я съежилась, подтягивая колени к животу, как и хотелось. Пусть думают, что с ходу сломали.

– Язык прикуси, – выплюнула Мальцева. – Слабачка. Все вы, подлунные, своей шкурой дорожите.

Ну да, а вы, люди, конечно же, совсем не такие. Не ради сбережения этой самой шкуры то меня вы тут мордуете.

– Что же, думаю, обсуждать тут больше нечего, поэтому мы оставим вас отдохнуть на несколько часов, – цинично ухмыльнувшись, подвел черту в нашем общении полицейский. – И я очень не советую вам передумать до того момента, как мы вернемся. Как и тратить силы на попытки освободиться. Даже если это вам удастся каким-то чудом, то здание все равно покинуть не сможете. Зато разбудите в Полине азарт охотницы, и ничем хорошим для вас это не закончиться.

– Вы никогда не устаете кого-нибудь запугивать? – коротко глянув на него сквозь щелочки опухших век, вяло спросила я.

Сергей Геннадьевич не ответил, только наградил меня еще одним пристальным взглядом и, обняв Мальцеву за плечи, повел на выход.

Конечно, я не слишком-то верила, что они меня оставили совсем уж без присмотра. Этот гадский Сергей Геннадьевич кто угодно, но только не самоуверенный и легкомысленный тип. Наверняка где-то микрокамеру пристроили и присматривать будут. И снаружи сторожить. Я, невзирая на холод и жесткость, опустилась на бок на пол и закрыла глаза, давая себе немножечко передышки на поплакать, а им в случае наблюдения нужное зрелище. Смысл сдерживаться, мучая себя еще и этими усилиями, если пережитые боль, страх и унижение рвутся изнутри. Пусть их пока смотрят, кайфуют, извращуги долбаные, полегчает зато.

Безысходность действительно схлынула, вышла со слезами, зато дышать носом совсем стало невозможно, да и холод пронзительный не располагал к долгим саможалениям. Чертова Гарпия забрала меня, как я была – в длинной футболке-тунике, которую успела выудить из сумки с салфетками. Успокоившись немного, я как могла, выворачивая кисти и пальцы, обследовала путы, стягивающие запястье. Не наручники. Что-то пластиковое, возможно, монтажная стяжка. Такое не порвать и не вывернуться. Так, ясно. Открыла глаза и принялась заново обследовать помещение. Все те же стылые нештукатуреные стены и бетонный пол, заколоченный посеревшими, явно не новыми досками, оконный проем и железная дверь с пятнами ржавчины. Точно какая-то стройка заброшенная. Здесь меня и правда никто не найдет и не услышит. И как же холодно! Градусов максимум восемь-десять, а ближе к вечеру еще похолодает сто процентов, а мои похитители этим нисколько не озадачены, хотя нужна я им живой. Уверены, что холод меня не убьет?

Так и что же мне делать? Просто сидеть, ждать, а потом и дальше подчиняться? А какие варианты? Сражаться? Умереть, но не сдаться? Рискуя жизнями близких? Да ну на фиг! Пусть они подавятся моим подчинением. Сказки он упоминал, да? Ну так в наших русских сказках, насколько помню, в итоге все огребали по справедливости. Ясное дело, что жизнь не сказка, но она по меньшей мере возможность что-то изменить. Окончательно успокоившись такими мыслями, я постаралась отгородиться от боли, холода и адского неудобства и потянуться еще раз, теперь спокойно и без паники, к отзывавшимся мне прежде силам. Взывала к воде, вслушиваясь в собственные ощущения и молясь о хоть каком-то отклике. И он появился, но такой слабый, едва уловимый, как если бы действительно нигде поблизости никого способного отозваться и помочь не было. Странно, ведь если подумать, даже под землей есть ключи всякие и потоки скрытые, подпочвенные воды там. Выходит, я не на земле, может, этаж тут далеко не первый, и точно уж не подвал, судя по косым лучикам света, пробивавшимся сквозь доски. Предусмотрительные гады.

Устав от этих бесплодных попыток я посидела еще чуть с закрытыми глазами. Холодно. Стала напрягать и расслаблять все мышцы, как учили в детстве. И так больно, и стало еще и трясти. Вот же гадство! Ладно, что остается? А что если… Он сказал, что мне его нужно только призвать, так? А имеет значение откуда? Как же там бишь его… Фарис? Фасис? Что-то точно на «Фа» было, а дальше шепеляво. Я стала перебирать в голове варианты, каждый из которых повторяла шипящим шепотом, без особой, впрочем, надежды.

– Фанирс-с-с прибыл на твой зов, хос-с-сяйка-а-а! – шелестнуло прямо у моего уха, и я от неожиданности дернулась и со стоном завалилась на бок.

– Вот же черт! Потише! – шикнула, возвращаясь в сидячее положение на распластавшуюся у моих скованных ног туманно-серую кляксу в форме дракончика с раскрытыми крыльями и вытянутой подобострастно шеей.

– С-с-слыш-ш-шиш-ш-шь только ты, – ответил он.

Я подумала, пишет ли звук почти сто процентов имеющаяся тут камера, и решила-таки рискнуть.

– Мне нужна помощь, Фанирс, – как можно тише прошептала своему пугающему слуге. – Приведи Волхова. Ты же его знаешь?

Если Волхов знал Рогнеду, значит, сталкивались.

– С-с-наю. Не могу, – был ответ.

– Я в курсе, что подлунным нельзя говорить с полицейскими, – торопливо стала давить на него я, – но это не тот случай. Я тебе приказываю!

– Не могу. – Амфиптер скользнул подальше от меня и весь пошел рябью, как если бы по нему пошли помехи. – Нельс-с-ся говорить с людьми, ес-с-сли только ранить их с-с-смертельно. С-с-слыш-ш-шать могут только на грани.

Да ну блин же! Что за фигня с этой магией! Как не надо – на тебе чудеса геморные по каждому слову просто так выскочившему. А как нужно край, так шиш тебе!

– А Данилу? Ты его знаешь?

– С-с-снаю.

– Приведи.

– Не могу.

– Ты издеваешься? – зарычала я сквозь зубы, мигом выходя из себя, и тень замерцала еще сильнее. Что это? Страх?

– Ни в коем рас-с-се, хос-с-сяйка! – он стал более материальным, настолько, что на меня уставились его невидимые прежде черные глаза-провалы. А в них действительно страх и вина. – Я не с-с-снаю, где мы. Я не с-с-снаю, где он. Уйдут час-с-сы!

Которых у меня нет. Ясно. Волшебство не так уж и круто работает, и всесильных существ не бывает.

– У как же ты сюда попал?

– Ты пос-с-свала. Дом. Ты. – Очевидно, это должно было мне пояснить, что он переместился непосредственно из дома сюда и понятия не имеет о местности вокруг и дороге.

– Ладно. А освободить меня ты хотя бы сможешь?

– Ес-с-с-ли позволишь поглотить живую плоть. С-с-сейчас-с-с.

– Вымогаешь?

– Нет. Голоден. С-с-слаб.

– И где ты ее возьмешь? Нет, постой, не важно. Это должен быть не человек и как можно скорее. Понял?

– Да, – весь встрепенулся амфиптер, и на меня прямо-таки пахнуло от него хищной радостью.

– Не человек! – решила настоять и внести уточнения я. – Вообще не гуманоид. Ни в коем разе!

– С-з-с-саяцс-с-с, я его чую неподалеку, – склонил туманную рогатую башку ящер.

– И это не станет правилом! Исключение. Иди.

Прости ушастый. Фанирс исчез, я же осталась в тревожном ожидании, прислушиваясь и гадая, сколько же уйдет у него времени на охоту. Оказалось – меньше пяти минут. По крайней мере по моим ощущениям. То, что мои руки свободны, я осознала, когда мои плечи внезапно вернулись в нормальное положение, что сопровождалось такой волной боли, что я скрючилась, поджимая колени в животу и скрипя зубами, чтобы не завопить в голос. А когда отпустило, то обнаружила, что и лодыжки без пут. Само собой, встать сразу не вышло, и я просто ерзала ногами и крутила руками, добиваясь нормального кровообращения и изгоняя онемение.

– Ты был снаружи, строение кто-то охраняет? – спросила у помощника в процессе разминки. Фанирс сильно прибавил в размере, раза эдак в три, да и выглядел теперь куда материальнее. Это его с одного зайчика так расперло?

– Тетмис-с-с-ерабл, – выдал амфиптер какую-то непонятную слитную абракадабру.

– Чего?

– С-с-старая хос-с-сяйка с-с-свала его так, – пояснил он.

– И что это значит?

– Главный мерс-с-савец, кажетс-с-ся. – Филимонов, значит, собственной персоной. То есть за подлунными, перед которыми мне нужно будет клясться, он Гарпию отправил, а сам отсиживается. Старается не светится нигде или же настолько желает быть уверен, что никуда не денусь? – С-с-сидит в автомобиле. – Правильно, не со мной же ему тут мерзнуть. Туманный змей встрепенулся, вытягиваясь и раскрывая крылья. – Уже не с-с-сидит. С-с-сюда идет.

В моей и без того больной и гудящей голове бумкнуло и загрохотало от мигом вернувшейся паники, я заметалась взглядом в поиске хоть какого-то оружия для защиты. Хоть бы обломок кирпича какой! Но нет. Голый пол. Я подскочила к двери и подергала. Заперто. Ну все, сейчас долбаный шеф мерзавец придет сюда, надает мне снова по башке и свяжет. Он здоровый тренированный мужик, что я могу ему противопоставить?

– Можешь отпереть? – спросила я, но тут же опомнилась, что тон неверный и время теряю, – Отопри дверь!

Фанирс стал более бесплотным и вытянулся в темный жгут, острый конец которого нырнул в замочную скважину. Лязгнуло, и дверь распахнулась, открывая мне выход на лестницу без перил. Два этажных пролета вниз и три наверх. Внизу уже торопливо поднимался полицейский. Я рванула наверх.

– Людмила, зачем нам эта беготня? – спросил Филимонов, не особенно-то и торопясь. – Мне показалось, мы поняли друг друга. Бежать некуда, у вас за спиной ваша семья. Не думайте, что покончив с собой, вы спасете их от нашего гнева.

Он вдруг остановился на полпути, и до меня донеслось его тяжелое сиплое дыхание. Выходит, действительно болен, и тяжело, а помирать ой как страшно.

– Вы могли бы просто прийти ко мне и попросить по-человечески помощи, – выкрикнула я, добравшись до верхней площадки и выглянув в свободное от досок окно. Вокруг явно давно неухоженная, заросшая бурьяном и кустами, заваленная строительным мусором земля и никаких других строений. Зато вдалеке на полосе грунтовой дороги что-то движется. Авто. – Или понятия не позволили бы поговорить с подлунной нормально? Думаете, я бы не поняла? По себе меня судите?

– Вы мне не помогли бы добровольно, уж поверьте, – хрипло хохотнул Сергей Геннадьевич. – Не знаю, кто вас освободил и отпер дверь, но он вас запросто просветит на сей счет.

– У с-с-смерти нельз-с-ся ничего з-с-сабирать без-с-с откупа, – зашипел над моим ухом амфиптер. – Он – мертвый уж-ш-ше. Только жжжиз-с-снь на жжжиз-с-снь.

– И кем бы вы откупились, Филимонов? Мной?

– Нет, что вы, Людмила. Разбрасываться вашими способностями – идиотское расточительство. Ведь, по моим сведениям, к конкретному исцеляющему ключу можно приложиться только раз.

– Мальцева? – охнула я, шокированная догадкой. – Серьезно? Она же для вас… ради вас…

– Ради меня, – мужчина, холодно и цинично ухмыляясь, ступил на верхнюю площадку лестницы, где стояла и я. Дышал действительно тяжело и с посвистом, кожа бледная стала в желтизну, точно как у покойника, и испарина обильная на лбу и висках. – И поверьте, так для нее же будет лучше. В сознании Поленьки слишком много уже демонов, и они пожрали бы ее однажды.

Чем дольше я смотрела на него, на это чудовище, скрытое под человеческим обликом, тем быстрее угасало даже то мизерное сочувствие, что родилось при его виде. А еще я четко осознала, чем для меня обернется это его выживание с моей помощью. Пожизненным рабством.

– Демонов, которым вы потакали, потому что вам это было выгодно. И после этого вы таких, как я, подлунными тварями зовете и нелюдями? Что за род нечисти вы, Сергей Геннадьевич? Хотя я бы на месте нечисти от такого родства открестилась бы.

– Людмила, эти ваши гневные и пафосные речи – всего лишь пустое сотрясение воздуха. Давайте не будем обострять. Подойдите ко мне и протяните руки. Вам некуда отсюда бежать. Даже на тот свет. Мало того, что любую ведьму ждет жуткое посмертие, потому-то они и длят свои жизни любой ценой. Так ведь еще и за собой потянете…

Я не стала дослушивать его очередную угрозу. Повернула голову к амфиптеру и велела:

– Убьешь Мальцеву! – и, заорав во все горло, ломанулась на мерзавца полицейского. Врезалась в его грудь плечом, отправляя обоих в полет с лестницы. Мама, Ленка, люблю вас!

Самого полета не запомнила, но в какой-то момент вокруг моей талии обвилось нечто, жесткое, как ребристая полоса металла с острыми краями, резко останавливая падение у самого пола. На мгновение меня сложило пополам, как тряпичную куклу, да так, что я врезалась лбом в свои же колени, а потом все исчезло, и я рухнула на тело Филимонова с высоты пары метров. Скатилась с него, вскочила, повело, и тут же рухнула на пол опять. Мужчина был мертв, от его головы медленно темным ореолом растекалась кровь. Входная дверь здания распахнулась, и на пороге появился Волхов, целившийся из пистолета внутрь. Смотрел на все с полминуты и только после этого опустил оружие.

– Зачем, Люда? – спросил он каким-то безжизненным голосом. – Теперь ничего ведь не исправить.