Глава 6 · Когда жена — ведьма

…Паршивец и не подумал слушаться. Поднялся в полный рост, загородил собой Дани. Глаза опасно блеснули.

— Нет. Я никуда не уйду. Глядя на то, каких синяков ты ей наставил, я не позволю тебе остаться с ней в таком состоянии.

Аламар даже не сразу понял.

Потом поднял руку. На пальцах полыхнули злые, колкие огоньки пламени, грозящие перерасти в огненный вихрь.

— Пошел. Вон.

— Нет.

Эльвин смотрел зло, с прищуром. Собрался, тело напряжено. Прикидывал, как уйти от атаки?

И — Всеблагий!

Поганец собирался защищать Дани. Его, Аламара, законную жену.

Ситуация показалась настолько абсурдной, что Аламар рассмеялся. Горло сдавило невидимыми тисками, сознание отключалось, уплывало из «здесь и сейчас», возвращая его в ту ночь, когда потерял все.

И он сдался. Вышел из спальни своей жены, хлопнув дверью. Пусть делают что хотят. А ему нужно, просто необходимо побыть в одиночестве. Или наедине с бутылкой чего-нибудь покрепче. Перед глазами, разгоняя мрак коридора, горела серебряная печать Дани. Метка, которую оставил он сам пять долгих лет тому назад.

Теперь все стало на свои места: и то, что Эльвин не разглядел Дара в девчонке, и то, что она не погибла, расстегнув ошейник на шее принца. Метка Аламара впитала магию своего создателя, дав лишь слабый откат по Дани. Вот так все просто — и сложно одновременно.

Аламар промчался сквозь центральную часть дома, повернул в заброшенное крыло. Да, темный побери, это именно то место, где ему следует побыть. Ньями туда не сунется. Кио — тоже, ему там совершенно нечего делать. А там… там до сих пор витает горький запах пепла, до сих пор слышен треск пылающей мебели, звон вылетающих стекол и крики.

Крики тех, кого он любил. Тех, кого убил, походя, принц Ксеон.

Аламар помедлил перед всегда запертой дверью. Прислонился пылающим лбом к плотно подогнанным доскам. Давненько он сюда не заглядывал, слишком больно. Но сейчас… самое время. Посидеть в темноте, наедине с тенями прошлого, и подумать о том, что делать дальше.

Толкнув скрипучие створки, он шагнул в место, которое когда-то было залом. Языки пламени старательно вылизали здесь все, до каменной кладки. Огрызок лестницы свисал со второго этажа. И там, под лестницей, стояли старые оплавившиеся свечи, пересыпанные засохшими и успевшими подгнить розами.

Аламар постоял, осматриваясь, затем забрался в угол, сел, упершись спиной в стену, и уткнулся лбом в колени. Призрачный запах гари стал почти невыносим, глаза резало как будто от дыма. Он зажмурился, потер переносицу. Пять лет прошло, а воспоминания так и не сгладились, по-прежнему тянут кровь, выпивают по капле. Да и осталась ли она, эта кровь, в верховном инквизиторе? Наверняка черная липкая мерзость, горькая, катающаяся пеплом на языке.

Он вновь посмотрел туда, где кучей были навалены розы. Щелкнул пальцами, зажигая десятки свечей. Крошечные огоньки затрепетали под холодным дыханием ветра, что свободно проникал в помещение сквозь разбитые стекла.

И вспомнил.

Как Мариус тянет в рот серебряную погремушку, улыбается совершенно беззубым ротиком. Здоровый, румяный малыш. Эльза подкидывает его, сажает на колени и изображает лошадку, цокая языком. Рыжеватые искры пламени пляшут на ее золотых волосах, искрятся в богатой вышивке темно-синего платья.

Теперь, пять лет спустя, Аламар уже знал о том, что тогда принц Ксеон приказал механоидам прежде всего расправиться с самыми сильными контролерами. С магами, которые могли его остановить. Тогда… Аламар Нирс еще не был верховным инквизитором Рехши, он был просто подающим надежды магом. И тогда же сразу несколько механоидов пробрались в особняк.

Свечи продолжали гореть, невзирая на порывы холодного ветра.

Надо будет заменить розы, подумал он. Просто позорище, что он уже несколько месяцев не менял цветы на месте, где погибли Эльза и Мариус. Ужасно погибли. Под тяжелыми стопами рукотворных существ. Когда их крики оборвались, уже было ясно, что никто не выжил. И Аламар ударил — всей мощью своего дара пироманта. Он тогда думал, что просто выжжет механоидов, они рассыплются трухой. Но нет. Не рассыпались. Раскалились добела. Визжали так, что было понятно: поджаривают их, вполне разумных, вполне чувствующих. А потом они все же добрались до него, выволокли наружу. Несколько раз ему удавалось вырваться, он пытался уйти, ныряя в проулки старого города. Всюду полыхало. Всюду механоиды убивали людей, не делая разницы между мужчинами, женщинами и детьми. Аламар тогда заманил несколько тварей в закрытый двор и жахнул со всех сил огненной стеной. Думал сгореть вместе с ними. Но кто-то схватил его, и сразу железные когти впились в тело, раздирая в клочья. Хрустело и чавкало. И ужасная каша из крови и пепла во рту.

Внезапно чудовища порскнули в стороны, как будто их что-то напугало.

Его тянуло в липкое, вязкое ничто, вспышками боли выталкивая на поверхность. В один из моментов просветления глянул на руку и понял, что и руки-то не осталось. Кровавые лохмотья.

А потом в рыжих сполохах пламени над ним появилось бледное личико уличной замарашки, по самые глаза замотанное грязной тряпкой.

— Эй, дядь, — тонкий девичий голосок ввинтился под череп, разливаясь тошнотворной слабостью в искалеченном теле.

Аламар прохрипел невнятное. Что-то вроде «беги».

Девчонка осмотрелась.

— Нет здесь никого. Ушли.

И, вцепившись в плечи, поволокла куда-то, прочь с пылающего подворья.

Аламар несколько раз проваливался в темноту, и каждый раз его словно выдергивало обратно. Он ощущал маленькие руки на груди. Так, как будто именно замарашка заставляла биться сердце.

Наконец она утащила его достаточно далеко от пожара, заволокла в подвал какого-то брошенного дома.

— Дядь, как вы? — и взяла за правую, здоровую руку.

Аламара согнуло судорогой.

В девчонке, обитательнице помоек, приютился нешуточной силы дар. Темный дар менталиста. То-то ж и механоиды ушли. Она их попросту прогнала, сама того не понимая.

— Ты-ы, — прохрипел он, — ведьма…

— Да нет, нет, — она помотала головой, похожей на кочан капусты из-за нескольких намотанных косынок.

— Ведьма-а-а, — выдохнул он, — темная ведьма…

И потерял сознание. Теперь уже надолго.

… Когда пришел в себя, то обнаружил рядом лекаря из инквизиции. Это был совершенно седой, хоть и не старый мужчина с широким ртом и могучими бакенбардами.

— Эк вас, дорогой, приложили, — маг водил руками над грудью, и было видно, как с пальцев сыплются мерцающие пылинки, падают в раскроенную плоть и впитываются в нее, тают, — но руку придется отнять. К сожалению, я ничего уже не смогу с ней сделать. У меня всего-то шестой уровень Дара.

За его плечом Аламар разглядел бледное личико. Поманил к себе.

Она послушно подошла, опустилась рядом на корточки.

— Эта милая леди спасла вас, мой дорогой, — проворчал лекарь, — разыскала меня в этом бардаке.

— Король уцелел? — едва слышно спросил Аламар.

— Да, восстание задавили. Высокой ценой, правда, но задавили. Теперь пытаются понять, что ж это было, и не опасна ли армия Его Величества.

— Это дело рук менталиста. Очень сильного менталиста.

Аламар умолк. А про себя добавил — «и я найду его, чего бы это не стоило, и сколько бы времени не заняло».

— Ты, — прошептал он девчонке, — ведьма… наклонись.

Морщась от тянущей, грызущей боли во всем теле, поднял правую руку. Положил на голову беспризорнице. Прикрыл глаза. И магия, чистый Дар контролера потек сквозь него, разрывая магические контуры беспризорницы. Запечатывая и скрывая. Оставляя на ней метку, отливающую серебром под кожей. Его личную, Аламара, печать.

Она отпрянула, посмотрела с укоризной. Он мельком подумал, что грязнуля похожа на олененка. Только не чистенького и красивого, а забитого и очень больного.

… А потом навалилось горе.

Аламар внезапно осознал, что же произошло на самом деле. С ним, с его любимыми.

Привкус пепла на губах. Выжженная, страшная пустыня в душе, где только растрескавшаяся обугленная почва и с неба сыплет золой.

…Он сидел, скорчившись, в углу, и не чувствовал холода. Смотрел на трепещущие огоньки свечей, и не понимал, почему они так странно размазываются во мраке. В груди болело, грызло, как будто проворачивалось ржавое колесо.

Вот ведь как получилось. Девчонка когда-то спасла его. А потом, годы спустя, отпустила на свободу того, кто был виноват в гибели сотен ни в чем не повинных людей. Того, по чьему приказу механоиды уничтожили жену и сына.

— Лучше бы я ее убил. Просто убил, — прошептал в темноту Аламар.

Жар в груди давил, мешая дышать. Во рту плавала вязкая горечь.

Когда-то Дани спасла его жизнь.

Теперь она не дала свершиться его мести.

— Почему? Почему-почему-почему?

Ведь все было так просто вначале. Дани была виновна. И он решил, что раз так, то получит свое сполна. Отомстит ей, так безрассудно и глупо влюбленной в подонка Ксеона. Будет брать ее, когда захочет и как захочет, видя в ее глазах ту самую любовь к другому, а потом, когда родит, попросту избавится от нее. План был прост и понятен. Ровно до тех пор, пока… внезапно не оказалось, что у Дани никогда до него никого не было. Пока, наконец, не увидел серебряную метку.

Хах, мстить той, что когда-то спасла?

Наверное, теперь это «когда-то» не имеет никакого значения. Так что можно все оставить по-прежнему.

…Или нет?

Смех рвался из горла вперемешку с рыданиями.

И тот самый план, который парой дней раньше казался идеальным и вполне справедливым, в зале с обугленными стенами и сгнившими розами на полу начал казаться горячечным бредом.

* * *

— Аламар.

Боль ввинтилась в висок, стремительно покатилась по затекшему в неудобной позе телу. Он приоткрыл глаза. В разбитые окна лился тусклый свет зимнего утра. Свечи догорели и застыли белыми лужицами на черном, выгоревшем дотла полу. Висок снова неприятно дернуло, похоже, начиналась мигрень.

— Чего тебе?

Получилось совсем нелюбезно. С другой стороны, какого Темного Эльвин вваливается в святая святых его прошлого?

Целитель выглядел бодро и свежо, словно только что покинул салон куафера.

— Аламар, что с тобой творится? — негромко спросил он, — я знаю тебя несколько лет. Ты мне помог, и ты меня учил. Но таким… таким я тебя никогда не видел. Что происходит?

— Ничего.

Он кое-как поднялся, развел затекшие плечи. Не объяснять же теперь, что отыгрывается на спасшей его когда-то девчонке. Самому еще думать, что теперь с этим всем делать.

— Дани заснула и проспала всю ночь, — сообщил лекарь, — грудную лихорадку я убрал…

— И мою жену утешил, как я понимаю, — процедил Аламар.

Эльвин усмехнулся, элегантным жестом расправил манжеты.

— Разумеется, утешил. Кто-то ведь это должен был сделать? Девушка попала в дом, где один ее избивает, а другая мечтает убить. Мало радости, не находишь?

— Сама виновата.

— Виновата, да…

В руке Эльвина появился дорогой портсигар. Лекарь взял тонкую сигару, откусил кончик и протянул портсигар Аламару.

— Будешь?

— Нет. Идем… — окинул в последний раз место, ставшее ему склепом при жизни, и поплелся к двери, — идем в дом.

Эльвин поспешил следом.

— Послушай, на правах приятеля все же скажу: зря ты так с ней. Она хорошая, чистая девочка…

Развернулся резко, припечатывая Эльвина к стене протезом.

— Хорошая? Чистая?!! — вырвалось невнятное рычание, — она освободила этого… это…

И умолк, будучи не в состоянии подобрать слово, которое бы в полной мере отразило отношение к принцу Ксеону.

— Отпусти, — Эльвин спокойно посмотрел прямо в глаза, — да что ж ты так бесишься… Разве мы виноваты в том, что кому-то верим и кого-то любим? Ксеон умеючи запудрил ей мозги. А ты, вместо того, чтобы поставить их на место, не пойми чем занимаешься. Старательно взращиваешь ненависть к себе. Дождешься, что прирежет во сне.

Аламар убрал руку и с некоторым сожалением посмотрел, как добрый его приятель растирает шею. На белоснежном жабо осталось черное пятно сажи.

— Пусть прирежет, — выдохнул устало, — надоело… все…

— Отнесись к Данивьен по-человечески, раз уж приспичило жениться.

— Данивьен?

— Ну да. Так ее зовут. Она мне в замке еще говорила.

Аламар хмыкнул.

Надо же, имя какое вычурное. Прямо как у аристократки.

Он медленно побрел по коридору в малую столовую, где Ньями уже должна была накрыть завтрак. Эльвин бесшумно шел следом.

— Она не всегда жила на улице, — сказал он, — у нее были родители и, как я понимаю, довольно обеспеченная жизнь. Потом родителей не стало, Дани попала к тетке. Ну, а после того, как кузен проиграл ее наследство, застрелился, и тетка померла, девочка оказалась на улице. Так что, ежели есть интерес, копни в архивах, может оказаться, что Дани совсем не так проста, как кажется. Кстати, под каким именем ты ее записал как свою жену?

Аламар пожал плечами. Вместе с мигренью накатывало безразличие к происходящему.

— Так же записал. Дани Лешер. Одна умерла, другая объявилась. Что до нее самой… Она и так не проста, ты прав. Она менталист.

— Плохо, — только и заметил Эльвин, — менталисты нынче не в почете.

— Печать все убрала, поэтому ты ничего и не мог понять.

…В малой столовой все было готово к завтраку. В воздухе плавал дивный аромат свежесваренного кофе. На тарелке красовались румяные гренки, абрикосовый джем казался янтарем, разлитым по хрустальным розеткам. Ньями суетилась, раскладывая столовые приборы, Кио в обычной своей манере, стоял у окна.

Завидев Аламара, Ньями всплеснула руками.

— Господин! Да что ж это…

— Ничего, — он угрюмо посмотрел на няньку, — спасибо, что накрыла на стол. Кио, присаживайся. И ты, Ньями. Позавтракаем.

— А как же… ваша жена?

Вопрос Ньями удивил.

— Зачем она тебе здесь?

— Но это же завтрак, господин. Ее тоже нужно пригласить.

Аламар только поморщился.

— Ньями, это даже не смешно. Накануне ты ее топишь в ванной, я едва успел. А теперь ты хочешь пригласить к завтраку. Яду в кофе подсыпала, что ли?

— Да как вы можете говорить такое, господин Аламар!

— Не трогай ее, не трогай мою жену, — выдохнул он, сжимая пальцами гудящие виски, — я уже говорил, что сам решу, кого и как наказать. Понятно?

Воцарилось короткое молчание. Потом Эльвин поинтересовался:

— Насчет яда в кофе, мастер Аламар, это вы серьезно?

На людях Эльвин всегда величал его «мастером».

— Ну и спроси у Ньями…

Женщина всплеснула руками.

— Да что ж это такое… столько лет вам служу, неужели думаете, что могу отравить?

— После вчерашнего, моя драгоценная нянюшка, я даже не знаю, что и думать, — он усмехнулся, — а ты, Кио, не стой истуканом. Можешь пойти, пригласить мою жену к завтраку. Или… нет, я сам схожу. А вы приступайте, не ждите. А то кофе остынет.

Он вышел из-за стола и направился будить Дани.

Данивьен, то есть. Кто бы мог подумать.

На душе было гадко, противно от самого себя. Ненависть с привкусом признательности — странная смесь чувств. Гремучая смесь.

Аламар задержался перед дверью, постучал. Ему не ответили. Тогда он бесшумно растворил ее и вошел.

Дани спала, свернувшись калачиком. Она казалась маленькой и жалкой на огромной кровати. Длинные темные волосы волнами разметались по белым простыням, бледное личико с изящными полукружьями бровей казалось почти детским.

«Нашел, кому мстить».

Взгляд скользнул по тонкому телу. Подол рубашки задрался, и были видны гладкие нежно-кремовые бедра. Пальцы здоровой руки закололо. Он очень хорошо помнил ощущение гладкой нежной кожи под своей рукой. Горячее тело, извивающееся под ним. Сбившееся дыхание, хриплый стон, сорвавшийся с ее мягких, податливых губ… К которым он даже не прикоснулся.

«Жена», — повторил он про себя.

Звучало непривычно. Забыл уже, каково это.

Стараясь ступать неслышно, Аламар обошел вокруг кровати, присел на край. Пропустил сквозь пальцы шелковые пряди. Они пахли карамелью, совсем чуть-чуть, но от этого аромата на душе внезапно сделалось тепло и спокойно.

В самом деле. Милая девушка. Что вообще на него нашло, когда он решился… на то, что решился?

Дани пошевелилась, но не проснулась. И — совершенно внезапно — Аламар ощутил желание… нет, почти потребность коснуться ее губ, ощутить их шелковистую мягкость, попробовать на вкус.

Опираясь на локоть, он наклонился.

Поймал ее легкое, тихое дыхание. Длинные ресницы трепетали, как будто Дани что-то снилось.

Он замер на мгновение, все еще пытаясь понять, что же чувствует на самом деле.

Ненависть спряталась, уползла в темные закоулки души. Осталось… да, осталось самое простое желание — поцеловать. Просто почувствовать.

Губы у нее были просто волшебными. Пухлыми со сна, теплыми, сладкими. Аламар осторожно отстранился. Почему-то ему не хотелось, чтобы она проснулась именно сейчас и увидела его таким… беззащитным, что ли?

Дани вздрогнула во сне, улыбнулась и выдохнула:

— Ксеон…

Мир вокруг подернулся багровой дымкой накатывающего сумасшествия.

— Ксеон?!! Ах, Ксеон? — из горла рвался вопль вперемешку со звериным рычанием.

Дани вскинулась, непонимающе уставилась на него.

— Тварь, — прорычал Аламар, — я предупреждал. Не упоминать в моем доме…

— Го… господин… — и она задрожала всем телом, торопливо отползая на другой край кровати.

— Куда? — взвыл Аламар, — куда собралась?

Схватив ее за лодыжку протезом, резко дернул на себя. Злость, ненависть, ярость — разливались под кожей, жгли, требуя выхода.

С силой раздвинул ей ноги, навалился всем весом, распластав по кровати. Кажется, Дани хрипела, хватая ртом воздух. Кажется, из ее широко распахнутых глаз покатились слезы. Яд жег изнутри, заставляя корчиться в агонии.

— Господин… не надо… — всхлипывала она.

А в ушах медным гонгом стучало — Ксеон, Ксеон…

— Замолчи, — прошипел он в белое, как мел, лицо.

И в следующий миг резко, рывком, вошел в горячее и сухое лоно, выбивая из ее горла болезненный стон.

— Ксеон, говоришь… Смотри на меня, тварь. Смотри-и-и…

Она послушно смотрела. На него — и сквозь. И молчала, стиснув зубы, тяжело дыша.

Несколько рваных движений — и мир взорвался, на миг утратив вкус и цвет. Только вот… боль никуда не делась. Легче не стало.

Аламар скатился на постель, затем поднялся, быстро привел в порядок одежду.

Дани все также лежала неподвижно, даже подол рубашки не одернула. Пальцы судорожно сжали простыни, губы посинели, глаза закрыты.

— Поднимайся, — Аламар схватил ее за предплечье, дернул, усаживая. — Через пять минут мы ждем тебя к завтраку, моя дорогая жена. И будь добра явиться довольной и веселой.

— Что… мне одеть? — хрипло прошептала она, не поднимая глаз.

Волосы волнами окутывали ее худенькие плечи, падали на лицо.

Аламар ткнул пальцем в висящие на спинке стула чистую сорочку и длинный халат.

— Одевайся и выходи. Если, конечно, не хочешь огорчить своего друга Эльвина.

…Она и в самом деле пришла довольно быстро. Остановилась на пороге столовой, щурясь, оглядела присутствующих. Аламар на всякий случай отставил чашку с недопитым кофе. Мало ли, что этой ведьме взбредет в голову.

За отведенное ей время Дани ухитрилась умыться, прибрала волосы, закрутив их в подобие узла на макушке. И сейчас топталась, кутаясь в длинный, в пол, стеганый халат. Нервно кусала губы. Глаза — краснючие, наверняка ревела перед этим.

— Какого темного? — прошептал Эльвин.

— Проходите, госпожа Нирс, — Ньями торопливо поднялась со своего места, — ваше место рядом с хозяином.

Дани медленно двинулась вперед, какой-то странной, ломкой походкой. Так, словно ей было больно переставлять ноги. Пошатнулась, постояла, тяжело и со свистом втягивая воздух. Аламар почувствовал на себе тяжелый взгляд Эльвина.

— Так, — громко сказал целитель, — пожалуй, мне пора. Я и без того задержался в этом доме и злоупотребил вашим дивным обществом, мастер. Разрешите откланяться.

Дани кое-как доковыляла до отведенного ей места, опасливо покосилась на Ньями, потом присела на краешек стула так, чтобы при этом быть как можно дальше от Аламара.

— Вы… уходите, господин Эльвин? — спросила хрипло.

— Я вернусь, госпожа Нирс, — целитель элегантно откланялся. Даже черное пятно на кружевном жабо не портило впечатление, — обязательно вернусь. Возможно, завтра.

— Будем ждать с нетерпением, — съязвил Аламар.

От Дани пахло ароматным мылом и уютом. Внезапно накатило отвращение к себе самому. Молодец, ай, молодец. Победил страшного врага.

Эльвин кивком обозначил поклон и вышел прочь. Ньями принялась суетиться вокруг девушки, налила в чашку кофе, добавила сливок. Потом положила на блюдце гренку, подвинула вазочку с джемом.

— Приятного аппетита, госпожа Нирс.

Дани промолчала, только хмуро посмотрела на няньку. Перевела взгляд на молчаливого Кио. Затем — на Аламара.

— Я не буду это есть.

— Это почему же? — он подпер кулаком подбородок, поймал взгляд Дани и… почему-то уставился на скатерть.

— У меня слишком хорошая память, — тихо произнесла она, — я не хочу проглотить толченое стекло или отраву для крыс.

— Да Всеблагий с вами, госпожа, — Ньями побледнела, — я больше и пальцем вас не трону. Я слушаюсь моего господина.

Дани шмыгнула носом. Потрогала гренки, затем и вовсе отодвинула блюдце.

— Мне нездоровится, — ее голос сорвался, — я выполнила ваше требование, господин, вышла к завтраку. Теперь, кажется, могу вернуться в кровать.

— Сидеть, — прошипел он. Обвел взглядом присутствующих.

И внезапно понял, что Ньями смотрит на него осуждающе. Да-да, Ньями, которая едва не утопила девицу в ванной!

— Что? — рыкнул он.

Ньями поджала губы, поднялась из-за стола.

— Вы… простите, господин Аламар. Вы становитесь похожи… на своего отца.

Намек был более чем прозрачен. Ньями прекрасно поняла, откуда скованность походки у юной жены инквизитора.

— Если ты все сказала, то можешь быть свободна, — буркнул он, глядя на старую свою няньку, — и ты, Кио, тоже.

Цапнул за руку Дани, которая тихонько поднималась со стула.

— А ты, дорогая жена, останься. Позавтракаешь со мной.

…Потом, когда все ушли, он повернулся к ней.

Дани сидела тихо-тихо, опустив голову.

— Ты звала его во сне, — сказал Аламар, — того, чье имя не произносится в этих стенах. Скажи, что он такого сделал, что ты влюбилась без памяти?

Она всхлипнула.

— Не знаю…

— Понятно, — взял фарфоровую чашку, отпил привычно горького кофе, — позволь тебе объяснить. Никогда и ни при каких обстоятельствах не произноси при мне его имя. Он виновен в том, что умерла моя жена. И мой сын.

Дани вскинула на мгновение взгляд. Она снова была похожа на маленького и беззащитного олененка, даром что сильный менталист.

Аламар скрипнул зубами. Девушка вздрогнула и съежилась, почти утонула в огромном, не по размеру, халате. На душе стало совсем гадко. Но это была не привычная горечь утраты. Теперь уже нечто другое, колючее, заставляющее сердце заходиться в беге, а кровь приливать к щекам.

— Если ты не будешь звать своего принца, — сказал Аламар, — то сегодняшнее утро не повторится. В конце концов, я могу вести себя по-иному. Возможно, я сделал ошибку, взяв тебя в жены, а надо было просто повесить…

Судорожный вздох. Аламар смотрел на ее худые руки, что высовывались из длинных рукавов. На запястьях чернели синяки, оставленные им же.

— Ты вспомнила меня? — наконец спросил он.

Дани кивнула.

— Да. Теперь… вспомнила…

— Возможно, правильным было оставить меня механоидам, — он усмехнулся, — тогда все пошло бы по иному пути. А ты их прогнала. И нашла целителя.

Дани сидела с опущенной головой и молчала, перебирая тонкими пальцами салфетку.

— А теперь, дорогая жена, я хочу, чтобы ты поела. Нормально позавтракала. Смотри, я пью тот же кофе, что налит тебе в чашку. И ем те же гренки.

Он молча наблюдал, как Дани несмело взяла чашку в руку и сделала маленький глоток. Откусила кусочек гренки.

— Ешь, будь любезна, — повторил он, — не нужно морить себя голодом. А Ньями… что ж, она очень любила мою прежнюю жену и моего малыша. Поэтому вот так отреагировала на твой рассказ. Ничего подобного больше не повторится.

Дани кивнула. Затем снова подняла на него огромные карие глазищи, покрасневшие и мокрые от невыплаканных слез.

— Это… правда? То, что ваша семья…

— А зачем мне лгать тебе, дорогая жена? — он покачал головой, — заметь, я, может, и не образцовый муж, но в отличие от принца… Я тебя ни разу не обманул. Ни разу.

* * *

Потом явилась модистка с помощницей. Последняя явно была девкой из простых, а потому на нее оказались нагружены ворохи тканей и уже готовые, упакованные платья. Примерочную устроили в гостиной. Дани испуганно смотрела на то, как женщины ловко раскладывают на диванах и креслах яркие ткани, платья, кружевное нижнее белье. Аламар все ждал, когда в широко распахнутых карих глазах загорится огонек, но нет — девушка стояла, переминаясь с ноги на ногу, и было видно, что все это шумное действо ей в тягость.

Наконец модистка, его старая знакомая Жанна Д’Эмблен, покончила с приготовлениями. Окинула Дани хищный взором, затем ухватила за руку и потащила в центр комнаты. Аламар с интересом наблюдал за ними, спрятавшись за своей маской. Но бойкой модистке, как всегда, было наплевать. По крайней мере, страха не чувствовалось.

— Господин Нирс, — сказала она, — что бы вы желали приобрести для своей. мм?

— Жены, — подсказал он, — Данивьен Нирс моя жена.

— О, примите мои поздравления, — бойко протараторила Жанна.

На ее породистом лице застыло профессионально-уважительное выражение, она как будто говорила, мол, я еще не такое видела.

— Так что вы желаете приобрести? Мы давно не виделись с вами, господин Нирс. Ваши вкусы могли измениться.

— Пусть моя супруга выберет все, что ей придется по душе. И еще… пожалуй, ей нужно несколько платьев из готовых, чтобы она могла носить их прямо сейчас. Так получилось, что Данивьен похудела, и…

— Не объясняйте, — модистка ухмыльнулась. Потом повернулась к Дани. — Что вам нравится, госпожа? Декольте, фасон рукава? Давайте посмотрим, что у меня есть.

— И начните с белья, — посоветовал Аламар.

Глядя на то, как скованно движется его маленький олененок, он снова ощутил себя невероятно грязным и мерзким. Хотелось пойти, смыть с себя все… но разве такое отмоешь?

— Мне не нужно столько, — внезапно подала голос Дани, — зачем все это?

— Милочка, — Жанна развернула ее за плечи к себе лицом, — вы теперь жена верховного инквизитора королевства. Вам положено выглядеть лучше прочих, даже если лично вам это и не нравится.

Дани вздохнула и поникла в ее цепких руках.

— Ну, что же ты, — он попытался придать голосу ободряющее выражение, — выбирай все, что тебе приглянется. Ты же не можешь ходить всегда только в рубашке.

В этот момент в дверях показалась Ньями с круглым серебряным подносом, на котором обычно носила корреспонденцию. Аламар нахмурился, взял письмо. На нем была толстая сургучная печать с оттиском изящной шестерни. Выругавшись, Аламар сломал печать и прочел:

«Господин Нирс, я желаю видеть вас ровно в шесть, чтобы обсудить ваш последний отчет. Прихватите с собой новую жену, мне любопытно на нее посмотреть. Маттиас».

Последний отчет, ха!

В нем Аламар в красках изложил о побеге принца, а заодно и о том, что выпустившая его девка умерла в страшных муках на дыбе.

Но девка девкой, а достанется все равно верховному инквизитору. Впрочем, тон письма был таков, что Маттиас мог и просто пожурить за ужином. Своя ведь деточка сбежала.

Аламар вздохнул. Тащить Дани во дворец сейчас казалось из рук вон плохой идеей.

Она ведь не умеет себя вести, не знакома с этикетом, наверняка запутается в многочисленных столовых приборах, что послужит поводом для насмешек и сплетен.

Нет, верховный инквизитор как раз таки сплетен не боялся.

Он не хотел, чтобы хихикали за спиной его жены.

Аламар смял письмо, бросил обратно на поднос и кивнул Ньями — мол, иди. А сам уселся в единственное свободное от дамских туалетов кресло.

— Жанна, мне нужно, чтобы ровно в четыре моя жена была одета как королева.

Испуганный взгляд Дани метнулся к нему.

— Нас приглашают во дворец, дорогая. И отказаться мы не можем.

Воцарилось молчание. Затем Жанна деликатно кашлянула.

— Ну, что ж, господин Аламар, к четырем так к четырем. Обри, доставай иглы и нитки.

Следующие два часа Жанна вертела и крутила Дани словно куклу, лишь изредка позволяя присесть. Было подобрано батистовое, с кружевной оторочкой, белье. Нижние сорочки, тонкие, как паутинка. Гипюровые перчатки нескольких оттенков. И, наконец, Дани остановилась в центре гостиной, облаченная в темно-зеленое платье с длинным рукавом и очень скромным вырезом, но с весьма роскошным золотым шитьем по манжетам и поясу.

— Ей к лицу будет и алый, — заметила Жанна, — но, как мне кажется, алый куда больше подходит для натур страстных… а ваша жена, сдается мне, все еще скромница.

— Все хорошо, госпожа д’Эмблен.

Он невольно улыбнулся. Дани в темно-зеленом бархате с золотым шитьем походила на хрупкую фарфоровую статуэтку. Почти невесомую, и до боли, до рези в груди красивую.

— А что с прической? — Жанна приподняла тяжелую копну волнистых волос.

— Я сама… сама что-нибудь сделаю, если есть шпильки, — смущенно пробормотала Дани, — только вот…

И, приподняв подол, пошевелила голыми пальцами.

— Ох, — только и выдохнула модистка, — совершенно непростительно, совершенно! Господин Аламар, Всеблагого ради, не сердитесь. За всей этой суетой я совсем запамятовала.

И, повернувшись, принялась рыться в необъятном саквояже.

— Вот, примерьте, госпожа Нирс. Это, конечно, не для прогулок по снегу, но для дворца вполне сойдет.

Дани, кажется, перестала дышать. Ступила в парчовые туфельки и удивленно посмотрела на Жанну.

— Почти как раз. Немного велики… Как вы угадали размер, госпожа?

— Милая, у меня с собой две пары. Вам повезло… Равно как повезло с мужем.

И подмигнула Аламару. Дани вздрогнула и поникла.

— Тем временем нам пора выезжать, — он сделал вид, что не заметил ни подмигивания, ни печали на бледном личике Данивьен, — дорогая, у тебя в спальне на туалетном столике должны быть шпильки. По крайней мере, я распорядился, чтобы Ньями их туда положила. Будь так любезна, иди, причешись. Опаздывать нехорошо.

…Жанна, конечно же, попросила втридорога, но Аламар не стал торговаться. Расплачивался честными золотыми червонцами с профилем короля Маттиаса, а у самого перед глазами Дани, хрупкая, бледная, печальная, словно с похорон.

— Простите великодушно, господин Аламар, — проворковала Жанна, — мне кажется, что вам следует еще больше окружить вашу жену лаской и заботой. Она не выглядит, как счастливая женщина.

«Она любит другого, тут хоть чем ее окружай», — подумал Аламар и ничего не ответил.

— Всего вам хорошего, господин, — Жанна улыбнулась, — идем, Обри. О, Всеблагий, да что ж у тебя все из рук падает? Ну не будь же ты коровой на льду!

И они ушли.

Потом Аламар поднялся к себе, облачился в мундир, а когда спустился, Дани уже ждала его. При помощи нескольких шпилек и сеточки из золотистых нитей она ухитрилась соорудить прическу, уложив косу на затылке и закрепив ее там.

Хорошенькая. Дорогая куколка. Которую он вроде как ненавидит.

Аламар подал ей руку, ту, которая живая.

— Идем. Не стоит опаздывать на аудиенцию к королю Маттиасу.

— К королю? — пискнула девушка и пошатнулась, — простите… перед глазами потемнело.

— Я не могу тебя оставить дома. Король хочет тебя увидеть.

— Меня? Но… за что?

Аламар усмехнулся.

— Его Величеству стало интересно, кого выбрал в жены верховный инквизитор.