Глава 18

До шабаша оставалось шесть дней.

Я не перепутала дату, не потеряла счёт времени и не решила, что ведьминские сборы начинаются тогда, когда мне удобно. Просто после записки, подсунутой под дверь, ждать назначенного утра показалось особенно глупой затеей.

Кто-то знал, когда я должна уехать. Возможно, тот же человек испортил соленья, прислал проверку и теперь собирал старые долги «Медного гуся». Возможно, записка была обычной попыткой напугать меня. Но проверять это на прямой дороге к месту шабаша я не собиралась.

Поэтому город остался за спиной раньше, чем планировалось.

Сначала я ехала в почтовой повозке, зажатая между двумя корзинами с курами, пожилым торговцем тканями и женщиной, которая всю дорогу рассказывала, что её племянница тоже почти ведьма, потому что однажды угадала дождь по больному колену. Дорога после ночной сырости размокла. Колёса проваливались в глубокие колеи, повозку трясло, куры возмущались, торговец каждые несколько минут проверял, не помялись ли свёртки, а Чи Фан сидел у меня на плече и делал вид, что происходящее его не касается.

— В Хуацзине важные путешественники перемещаются в крытых паланкинах, — сообщил он, когда очередная яма подбросила нас так, что я едва не прикусила язык. — Их несут сильные мужчины, дорогу заранее очищают, а на каждой остановке подают горячий чай и лёгкую закуску.

— У нас из лёгкой закуски осталась половина пирожка.

— Это не закуска, а свидетельство твоей непредусмотрительности. Я предупреждал, что одного пирожка в дорогу недостаточно.

— Нолли положила два.

— Один пришлось съесть сразу. Он мог испортиться.

Я поправила ремень сумки, лежавшей у меня на коленях. В ней находились письмо ведьминского круга, официальное уведомление с красной печатью, угроза на обороте, выписанные Рианой несостыковки в долговых книгах и обрывок старого передника из «Золотого кабана». Последний я завернула отдельно, потому что даже после нескольких дней ткань сохраняла слабый запах гнили.

Там же лежали сменная рубаха, запасные чулки, травы, расчёска, деньги и остаток пирожка, судьба которого беспокоила Чи Фана гораздо сильнее, чем судьба моей таверны.

Хотя, если быть честной, о таверне он тоже переживал.

Как и я.

Мысль о «Медном гусе» не отпускала с того момента, как дверь закрылась за моей спиной. Я всё ещё видела Риану со связкой ключей, Нолли с мокрой тряпкой, Гарта в кухонном проёме и Тибера, который махал так, будто я уезжала не на шабаш, а за тридевять земель.

И двух мужчин, одновременно предложивших позвать их, «если что».

Последнее утешало плохо.

«Сытый четверг» должен был состояться через два дня. Перед отъездом я предложила его перенести. Не отменить, конечно. Просто дать всем время подготовиться, а мне — возможность вернуться и лично проследить, чтобы Гарт не поссорился с половиной посетителей из-за соли.

Риана посмотрела на меня так, будто я предложила закрыть таверну, выбросить котлы и самой отнести Дариусу ключи.

— Хозяйка, вы мне ключи зачем оставили? — спросила она, прижимая связку к груди обеими руками.

— Чтобы ты открывала и закрывала двери.

— Только двери?

— Ещё кладовую. И ящик с деньгами. Но это не означает, что ты должна одна проводить большой вечер.

— Я не одна. На кухне Гарт и Нолли, Тибер будет носить всё, что ему дадут, господин Орейн обещал привезти ещё продукты. Чи Фана не будет, поэтому никто не станет пробовать настойки без разрешения и требовать отдельное блюдце.

Чи Фан оскорблённо расправил усы.

Риана не отвлеклась.

— Мы всё подготовили. Люди уже знают. Если отменим, пойдут слухи, что вы испугались и сбежали из города.

— Но я ведь не сбежала!

— Я знаю. Гарт знает. Нолли знает. Но люди любят не то, что правда, а то, что можно дольше пообсуждать.

Она была права, и это раздражало сильнее, чем если бы она ошибалась.

— Валентор тоже обещал зайти, — добавила Риана с чуть меньшей уверенностью. — Как управляющий района. Если снова придёт проверка или кто-то начнёт мешать.

Вот после этого я и захотела немедленно отменить не только вечер, но и сам четверг.

Орейн привезёт продукты, Валентор придёт с важным лицом, Риана будет руководить, Гарт — ворчать, Нолли — спасать происходящее от полного развала. Возможно, к моему возвращению таверна станет прибыльной, знаменитой и поделённой между двумя мужчинами, каждый из которых совершенно случайно решит, что без него всё рухнет.

Но Риана не отступила. Она напомнила, что ближайший платёж всё равно нужно внести, продукты уже заказаны, а посетители собирались прийти. В итоге я согласилась оставить «Сытый четверг» ей.

Теперь мне оставалось только ехать и не представлять, как Валентор и Орейн одновременно командуют в моём зале.

Представлялось прекрасно.

К полудню дождь усилился. Вода стекала с крыши повозки прямо за воротник, платье под плащом отсырело, спина затекла, а ноги начали ныть задолго до первой остановки. Я вышла у маленькой придорожной гостиницы, где торговец тканями свернул на запад, женщина с почти ведьмой-племянницей осталась ждать другую повозку, а кучер сообщил, что дальше по лесной дороге не поедет ни за какие деньги.

— Там после дождя всё развезло, — объяснил он, сгружая мою сумку. — Вы даже не представляете, насколько там плохая дорога.

Я посмотрела на грязь, доходившую колёсам почти до ступиц.

— А эта была хорошая?

— По сравнению с той — королевский тракт.

До дома тётушки Маяры оставалось несколько часов пешком, если не сбиться с дороги, не увязнуть в грязи и не встретить никого, кто считал одинокую женщину с сумкой привлекательной добычей.

Чи Фан перебрался под капюшон моего плаща.

— Я предлагаю сначала поесть.

— Мы ели два часа назад.

— Мы пережили тяжёлую дорогу. Организм должен восстановиться.

— Твой организм сидел у меня на плече.

— Именно поэтому у меня затекли лапы.

Пирожок пришлось разделить. Чи Фан получил большую половину, потому что умел смотреть на еду так, будто я отнимаю последнее у маленького сироты. После этого мы вышли на лесную дорогу.

К вечеру я уже ненавидела грязь, мокрые ветки и собственные сапоги. Подошва скользила, подол потяжелел от воды, ремень сумки натёр плечо. Чи Фан сначала рассуждал о пользе долгих путешествий для человеческого духа, потом замолчал и уснул под капюшоном, прижавшись тёплым боком к моей шее.

Знак у поворота я заметила почти случайно: три веточки рябины, связанные красной нитью. Бабушка однажды показывала мне такие метки. Ведьма могла жить в городе, деревне или посреди леса, но дорогу к дому всё равно обозначали так, чтобы посторонний увидел ветки, а знающий человек — приглашение.

Я свернула с дороги.

Дом тётушки Маяры появился между деревьями через полчаса. Крепкий, тёмный, с высокой каменной трубой и чистыми ставнями. Под навесом лежали аккуратно сложенные поленья, возле крыльца стояли две пары вымытых сапог, а с крыши вода стекала по медной цепи прямо в большую бочку. Даже грязь во дворе лежала так аккуратно, что мне стало неловко за собственный вид.

На двери висел пучок сухого зверобоя и маленький железный колокольчик.

Я постучала.

Дверь открылась почти сразу.

Тётушка Маяра за последние годы почти не изменилась. Седые волосы были собраны в толстую косу, серое шерстяное платье сидело просто и удобно, рукава закатаны выше локтей. Невысокая, крепкая, с прямой спиной и тяжёлым взглядом женщины, которая заранее знает, зачем ты пришла, но всё равно заставит рассказать самой.

Сначала она посмотрела на меня. Потом на сумку. Потом на Чи Фана, высунувшего морду из-под капюшона.

— Ты похудела, — сказала она вместо приветствия.

Я невольно посмотрела на себя.

— Не настолько, чтобы это можно было заметить под плащом.

— Лицо осунулось. Под глазами синяки. Стоишь криво, значит, спина болит. Волосы мокрые, губы бледные. Заходи, пока не свалилась на пороге. Мне же потом тебя поднимать.

— Я очень рада вас видеть, тётушка Маяра.

— Радоваться будешь после еды.

Она отступила, пропуская меня внутрь.

В доме пахло сухими травами, тёплым хлебом и чем-то мясным. На полках стояли одинаковые банки с ровными подписями. Связки корней висели по размеру. Ножи лежали на подставке лезвиями в одну сторону. Медный котёл над огнём был начищен так, что Чи Фан увидел в нём собственное отражение и сразу оживился.

— Достойный дом, — признал он. — Порядок, тепло, еда. Чувствуется рука человека, знакомого с основами благополучия.

— А ты всё ещё разговариваешь больше, чем весишь, — ответила Маяра.

— Моё слово обладает особой плотностью.

— Садись. Плотность проверим после ужина.

Меня усадили за стол, заставили снять мокрый плащ и сунули в руки кружку горячего отвара. Спорить я не пыталась. В доме Маяры спорить хотелось не больше, чем на кухне под взглядом Нолли. Через несколько минут передо мной появилась глубокая миска густого супа с мясом, фасолью и кореньями, ломоть хлеба и маленькая чашка сметаны.

Чи Фану Маяра поставила отдельное блюдце.

Он заглянул в него и нахмурился.

— Почему у Мирай миска больше?

— Потому что Мирай больше.

— Размер тела не отражает духовного значения.

— Зато отражает размер желудка. Съешь это, потом получишь добавку.

Чи Фан задумался, решил, что такая система всё же даёт надежду, и занялся супом.

Маяра не задавала вопросов, пока я не опустошила миску. Потом налила ещё половину, дождалась, пока я съем и её, и только после этого села напротив.

— Теперь рассказывай.

Я достала бумаги.

Сначала положила письмо ведьминского круга. Потом уведомление управы с красной печатью и угрозой на обороте. Следом — лист Рианы с подозрительными долгами и завёрнутый в промасленную ткань обрывок передника.

Маяра развернула всё по одному. Не торопилась, не перебивала. Я рассказала о разрыве с Валентором, спасении Эллисы, Бруне, таверне, проверках, отказе поставщика, Орейне, надписи на двери, испорченных соленьях и предложении Дариуса продать здание.

На имени Валентора Маяра подняла глаза.

— Это тот гладкий дракон, которому ты два года носила пироги?

— Он не гладкий.

Чи Фан оторвался от блюдца.

— Уже гладкий. Мы пересмотрели оценку.

— Что было, то было, — устало сказала я. — И это сейчас не относится к делу.

— Как раз относится, — спокойно ответила Маяра. — Если после мужчины ты приходишь ко мне с синяками под глазами, долгами и городской управой за спиной, я должна понимать, с какой стороны начиналась беда.

— Долги появились не из-за Валентора.

— Значит, ему повезло. Один пункт обвинения снят.

Она больше не отвлекалась. Когда я закончила, в доме стало тихо. За окном шумел дождь, в печи потрескивали дрова, Чи Фан вылизывал блюдце и пытался взглядом убедить котёл выдать добавку самостоятельно.

Маяра взяла уведомление.

Красную печать она сначала осмотрела при свете лампы. Затем достала из шкафа небольшую стеклянную пластину, положила поверх бумаги и провела пальцами по краю. Под стеклом проступили тонкие серые линии.

— Печать настоящая, — сказала она.

— Значит, угрозу написал кто-то из управы?

— Не спеши. Настоящая печать доказывает только то, что само уведомление выдали официально. Угроза появилась позже. Другие чернила, другое перо. Здесь человек давил сильнее, а уведомление заполняли спокойно.

Она перевернула бумагу и поднесла ближе к огню.

— Видишь блеск возле края?

Я наклонилась. На первый взгляд там ничего не было. Потом заметила слабую серую пыль, застрявшую между волокнами.

— Вижу.

— Копировальный состав. Им пользуются поверенные, нотариальные служащие и писари, которые работают с печатями. Лист кладут на другой документ, посыпают составом и получают точное повторение строк или оттиска. Обычному человеку такая смесь не нужна.

— Марен тоже мог пользоваться?

— Мог. Как и любой городской поверенный. Это не доказательство против конкретного человека. Но записку писал не мальчишка с рынка и не пьяный посетитель, которому не понравился твой суп.

— Мой суп всем нравится.

— Я сейчас не о супе.

— А я считаю важным это уточнить.

Маяра посмотрела на меня долгим взглядом, и я наконец поняла, откуда бабушка переняла привычку заставлять человека чувствовать себя неразумным ребёнком без единого повышенного слова.

Обрывок передника она проверяла дольше. Положила ткань в глиняную миску, капнула на край прозрачным настоем и подождала. Золотая нить потемнела, а от мокрого пятна поднялся неприятный сладкий запах.

Чи Фан чихнул дымом.

— Оскорбительная дрянь.

— Дешёвый удерживающий состав, — сказала Маяра. — Смола, квасцы, болотная соль и немного костяной пыли. Сильная ведьма таким пользоваться не станет. Он портит основное заклинание, зато позволяет обычному человеку закрепить готовый заговор на дереве или ткани.

— Значит, тот, кто испортил бочку, мог вообще не владеть магией?

— Мог. Получил готовую смесь, вылил, прижал заговор к дереву и ушёл. Тут умения нужно не больше, чем открыть бутылку и не перепутать, каким концом держать пробку.

Это было хорошо и плохо одновременно. Хорошо — в городе не пряталась сильная ведьма, готовая воевать со мной из-за таверны. Плохо — Дариус мог нанять кого угодно, и искать следовало не мага, а человека, которому заплатили.

Маяра перешла к долговым записям.

— Документы о передаче собственности у тебя есть?

— Копия.

Я достала ещё несколько сложенных листов. Оригиналы остались в железном ящике за стойкой, а копию я взяла на случай, если ведьминский круг потребует подтвердить законность моего дела.

Маяра прочитала акт до конца и постучала ногтем по одной строке.

— Вот. Таверна передана вместе с действующими хозяйственными обязательствами. Долги записаны не на Бруну как частное лицо, а на заведение. Здание служит обеспечением.

— Я подписала это.

— Подписала. Нотариус должен был объяснить.

Я вспомнила тот день. Усталость, пыль, ключи, первые посетители, Марена, список разрешений и ощущение, что за несколько часов моя жизнь успела перевернуться дважды.

— Возможно, он объяснял. Я в тот момент думала, как заплатить за муку.

— Полезная мысль, но документы тоже иногда следует слушать.

— Значит, Дариус действительно сможет забрать таверну?

— Если выкупит достаточно законных расписок, предъявит их одновременно, а ты не выплатишь долг — сможет потребовать продажи здания через совет или суд. Но домашняя книга Бруны не является единственным доказательством суммы. Нужны оригинальные расписки, отметки о продлении, платёжные записи, подписи и печати.

— А если записи в книге исправлены?

— Тогда это повод требовать проверку. Но не победа. Ты можешь написать в своей книге, что должна мне корову, дворец и три мешка золота. От этого они у меня не появятся.

Чи Фан поднял голову.

— Три мешка золота значительно улучшили бы положение таверны.

— Сосредоточься на супе, — сказала я.

— Я на нём так сосредоточился, что его больше нет.

Маяра налила ему добавку, после чего снова повернулась ко мне.

— Ищи тех, кому Бруна платила. Старые квитанции, письма поставщиков, банковские или купеческие отметки, если они есть. Узнай, кто составлял дополнительные соглашения. И найди оригинальные расписки раньше Дариуса.

— Часть он уже выкупил.

— Тогда тем более не тяни. Только не беги к нему с обвинением сейчас. Пока у тебя есть подозрения, кусок передника и плохое мнение о советнике.

Разговор закончился далеко за полночь. Маяра постелила мне в маленькой комнате под крышей, Чи Фан устроился на подушке и занял почти её половину, хотя по размеру мог поместиться у самого края.

Я уснула сразу.

На следующее утро меня разбудил запах каши и голос Маяры, которая разговаривала с кем-то на кухне. Этим кем-то оказался Чи Фан. Он сидел на столе и объяснял, почему к завтраку обязательно нужны сладкие лепёшки.

— У нас впереди трудный день, — говорил он. — Телу требуется быстрая энергия, духу — радость, а мне — уважение.

— Будет хлеб с мёдом.

— Приемлемый первый шаг.

Два дня у Маяры прошли в работе. Она готовила травы к шабашу и заявила, что раз уж я приехала, то могу быть полезной. Мы перебирали сушёные листья, проверяли корни, подписывали мешочки и раскладывали сборы по деревянным коробкам.

У Маяры всё имело своё место. Если на банке было написано «полынь горькая», внутри лежала именно полынь, а не ложка, пуговица и остаток сушёного яблока, как иногда случалось у меня дома. После нескольких часов я начала подозревать, что даже пыль в её доме заранее знает, где ей разрешено лежать.

Печь, правда, выбивалась из общего порядка.

Она дымила, плохо держала жар и время от времени выбрасывала в кухню серое облако. Маяра открывала заслонку, чистила трубу, меняла дрова, но старая вредина продолжала коптить.

На второй день я не выдержала.

— Давно она так?

— С весны.

— И вы терпите?

— Я занята.

— Вы заставили меня трижды переложить коренья, потому что длинные лежали рядом с короткими.

— Это порядок.

— А дым на кухне?

— Это характер печи.

Я сняла передник, закатала рукава и опустилась перед печью. Колени сразу почувствовали холод каменного пола. Внутри пахло старой золой, сыростью и плохо прогоревшими дровами.

— Ну и чего ты добиваешься? — тихо спросила я.

За спиной Маяра перестала перекладывать травы.

Печь ответила слабым щелчком.

— Трубу чистили. Дрова сухие. Трещин нет. Значит, дело не в этом.

Я провела пальцами по каменному краю. Под ладонью чувствовалось неровное тепло. Не боль, не настоящая обида, конечно. Печь не была живым существом. Но дом долго помнил одни и те же руки, привычки, запахи и ритм. Если что-то менялось, бытовая магия тоже могла сбиться.

— Вы весной переставили котлы? — спросила я.

Маяра помолчала.

— Большой медный перенесла к окну. Старое крепление треснуло.

— А раньше он висел здесь?

— Да.

Я нашла над печью два потемневших крюка.

— Она привыкла греть большой котёл. Теперь огонь поднимается, но жар уходит в трубу, а вы сердитесь и сильнее открываете заслонку.

— Ты сейчас обвиняешь меня в том, что я обидела печь перестановкой котла?

— Я говорю, что привычный поток тепла нарушился. Печь не думает и не обижается. Но если вам приятнее, можете считать, что она мстит.

Маяра принесла медный котёл. Мы повесили его на старое место, налили воды и растопили огонь заново. Я добавила в воду горсть яблочной кожуры, сухие ягоды и немного чабреца, чтобы работа не пропадала зря.

Сначала ничего не изменилось. Потом пламя стало ровнее. Дым перестал идти в кухню. Вода в котле медленно нагрелась, и по дому распространился терпкий запах трав.

Где-то над дверью тихо звякнул железный колокольчик, хотя дверь оставалась закрытой.

Я обернулась.

Маяра смотрела не на колокольчик, а на меня.

— Что?

— Ничего.

— Вы так смотрите, когда это не ничего.

— На шабаше поговорим.

— Почему не сейчас?

— Потому что сейчас отвар закипит.

Она отвернулась к котлу, и добиться другого ответа я не смогла.

В тот же вечер Маяра сделала парные листы. Взяла два одинаковых куска плотной бумаги, положила один поверх другого, провела по краям зелёным мелом и капнула в середину чернилами.

Листы на несколько мгновений слиплись, потом сами разошлись.

— Писать можно один раз от рассвета до рассвета, — объяснила Маяра. — Не больше шести коротких строк. Всё, что появится на одном листе, проступит на другом. Если начнёшь писать длинное послание о чувствах, бумага оборвёт тебя на самом интересном месте.

— Мне нужно знать только, стоит ли таверна.

— Именно так начинаются все длинные послания.

На одном листе я написала:

«Я у Маяры. Со мной всё хорошо. Берегите долговые книги. Сообщите, если появится Клем».

Буквы проступили на втором листе.

Маяра сложила его несколько раз. Бумага превратилась в маленькую птицу с острым клювом и зелёными линиями на крыльях. Она открыла окно. Птица дрогнула, расправилась и вылетела в вечерний воздух.

— До утра будет у Рианы, — сказала Маяра.

— Если её не поймает ястреб.

— Не поймает.

— А дождь?

— Не намочит.

Чи Фан проводил птицу взглядом.

— А еду она переносить может?

— Нет.

— Человеческая магия снова остановилась в шаге от настоящего величия.

На третий день после полудня мы вышли к месту шабаша. Вернее, начали путь к нему. До урочища оставалось двое суток по старой лесной дороге, которой не было ни на одной карте.

Маяра шла впереди, опираясь на крепкую палку. За плечами у неё висел мешок с травами, котелок и свёрнутое одеяло. Она двигалась быстрее меня и ни разу не пожаловалась, хотя была старше моей бабушки.

К вечеру мои ноги гудели, поясница ныла, а ремень сумки снова натёр плечо. Чи Фан часть пути летел рядом, потом устал проявлять самостоятельность и вернулся ко мне.

— Тайная дорога могла бы быть короче, — заметил он.

— Тогда она была бы менее тайной.

— Это человеческое оправдание плохого устройства дорог.

Первый привал мы устроили возле ручья. Маяра выбрала сухое место под елями, очертила вокруг стоянки круг толчёным мелом и велела мне собирать ветки. Я сняла сумку, поставила её возле дерева и только тогда поняла, насколько сильно устало плечо.

Огонь разгорелся быстро. Я достала хлеб, сыр и сушёные яблоки. Чи Фан проверил каждое яблоко, прежде чем признать ужин скромным, но допустимым.

Маяра почти не ела. Она смотрела на мою сумку.

— Дай её сюда.

— Зачем?

— Дай.

Я передала ей сумку. Маяра осмотрела ремень, карманы, провела пальцами по швам. Затем достала маленький нож и осторожно подпорола внутреннюю подкладку.

— Вы решили проверить, не прячу ли я еду от Чи Фана?

Маяра ничего не ответила. Подцепила кончиком ножа что-то маленькое и положила себе на ладонь.

Сначала я решила, что это семечко. Серое, плоское, размером с ноготь мизинца. Потом заметила тонкую чёрную нить, уходившую внутрь.

— Что это?

— Метка слежения.

Усталость исчезла сразу.

Я подалась ближе, но Маяра остановила меня.

— Не трогай. Она ещё тёплая.

— Кто мог её положить?

— Тот, кто подходил достаточно близко к твоим вещам. Метка спрятана хорошо. Сама бы ты её не заметила.

Чи Фан поднялся на лапы. Его золотистые глаза сузились, вдоль спины прошла слабая голубоватая искра.

— Она передаёт дорогу?

— Пока только запоминает. На прямом тракте проснулась бы утром и начала отдавать след тому, у кого хранится вторая часть.

Маяра бросила метку в огонь.

Семечко вспыхнуло зелёным. На мгновение над костром протянулась тонкая чёрная линия, указавшая назад, в сторону города. Потом нить лопнула и сгорела.

Я смотрела на пламя, чувствуя, как холодеют пальцы.

— Значит, запиской меня не только хотели напугать.

— Нет, — ответила Маяра. — Кто-то рассчитывал, что ты поедешь обычной дорогой и приведёшь его прямо к ведьминскому сбору.

Она подняла на меня тяжёлый взгляд.

— И этот человек успел подобраться к твоим вещам ещё до того, как ты покинула таверну.