Глава 46 · Неожиданно

Тишина после её слов была гулкой, как в гробу. Даже Искра в лабиринте притихла, почуяв напряжение, просочившееся сквозь картон. В воздухе висел запах инея, страха и горького стыда, который исходил от Емельяна волнами, почти осязаемыми.

Варфоломея наслаждалась моментом. Она не спешила. Она пришла не просто забрать. Она пришла уничтожить. И начала с самого уязвимого — с его достоинства. С его новой, хрупкой личности, которую он выстроил здесь, среди нас.

— Ты думал, я не знаю? — голос тек, как сироп из отравленного мёда. — Думал, спрятался? Притворился… человеком? Смотрителем леса? — Она рассмеялась. Звук был похож на звон хрустальных бокалов, которые вот-вот разобьются. — О, я следила. Видела, как ты копошишься в грязи, тушишь костры гномам, играешь в благородного защитника. Смешно. Жалко. Мой могучий Эмбер. Огненный шторм. Гроза небес.

Она сделала шаг ближе, и ледяной нимб вокруг неё слегка расширился, заставляя нас всех отступить. Только Емельян стоял на месте, будто вкопанный. Его руки больше не дымились. Они просто висели по швам, сжатые в бессильные кулаки.

— Ты был моим самым прекрасным трофеем, — продолжала она, и в её глазах вспыхнул холодный, хищный блеск. — Не просто сила. Символ. Дракон, покорившийся мне. Я выжала из тебя каждую искру, каждую каплю магии пламени для своих чар. А когда ты начал гаснуть… я нашла способ получше. Заставила принять эту жалкую форму. Удобно, правда? Сила всё ещё тут, — провела рукой по воздуху в его сторону, будто поглаживая невидимую клетку, — но ты не можешь ей воспользоваться в полную силу. Как кран с драгоценной водой, который открываю только я. Ты — мой вечный, послушный источник. Мой живой артефакт.

Каждое слово било, как хлыст. Она выставляла напоказ не просто его прошлое. Она выставляла напоказ его беспомощность. Его зависимость. Ту самую цепь, которую он носил внутри, а не снаружи.

Дед Ефрем мрачно смотрел в пол. Плюх замер у меня на плече, превратившись в ледышку ужаса. Даже Чарльз не щёлкал зубами. Арамис отвернулся, будто не в силах смотреть на это унижение.

Все смотрели на Емельяна. И в их взглядах читалось… что? Шок? Жалость? Разочарование? Он стоял, опустив голову, и казалось, вот-вот рассыплется в прах от стыда.

И тут заговорила я.

Голос мой прозвучал негромко, но чётко, разрезая ледяную тишину, как бумагу.

— Значит, — сказала я, и все взгляды, включая ледяной взгляд Варфоломеи, резко переметнулись на меня. — Вы не колдунья.

Она приподняла идеальную бровь.

— Прости?

— Не колдунья, — повторила я, делая шаг вперёд, навстречу её ледяному нимбу. Меня била мелкая дрожь, но внутри кипела ярость. Та самая, что когда-то заставила меня чихнуть на весь архив. — То, что вы описали… это не магия. Это бухгалтерия. Учёт. Распределение ресурсов. «Выжала каждую искру», «вечный источник», «артефакт»… — покачала головой с видом глубокого разочарования. — Это скучно. Это канцелярщина высшего порядка. Вы не властительница стихий. Вы — главный бухгалтер чужой силы. Скучнейшая должность в магической вселенной.

Воцарилось оглушительное молчание. Даже Варфоломея на секунду потеряла дар речи. Её безупречное лицо исказила гримаса… недоумения? Оскорбления? Она явно ожидала слёз, мольбы, может, попытки атаки. Но не этого. Не презрительного снисхождения архивариуса к плохо организованному документообороту.

— Ты… что ты сказала? — прошипела она, и нимб вокруг неё затрещал, выпустив несколько острых ледяных игл, которые вонзились в пол у моих ног.

— Я сказала, что вы — бюрократ, — парировала я, глядя прямо в ледяные глаза. — Вы не создаёте. Вы перераспределяете. Крадёте у одного, чтобы украсить себя. Вы не творите ледяные чудеса — просто замораживаете то, что было тёплым. Вы даже свою вечную красоту не сами сделали — вы её… выудили из чужих жизней. У вас нет ни одной оригинальной мысли. Только балансовая ведомость. Скучно. Жалко. И, простите, крайне неэффективно с точки зрения долгосрочного планирования. Что вы будете делать, когда кончатся «источники»? Искать нового главного бухгалтера?

Я закончила. В комнате стало так тихо, что слышно было, как в лабиринте Боровик переворачивает картонную коробку. Даже Емельян поднял голову и смотрел на меня с таким выражением, будто я только что объявила, что небо зелёное, а трава — в клеточку.

На лице Варфоломеи играли эмоции: ярость, презрение, и… да, сомнение. Она построила всю свою идентичность на силе, страхе и красоте. А я только что назвала её скучным клерком. Это было хуже любого оскорбления. Это било в самую суть.

Её губы побелели.

— Ты, жалкая, ничтожная…

— Да-да, — перебила я, с усталым видом махнув рукой. — Ничтожная. Скучная. Мы это уже проходили. Может, перейдём к делу? У вас там «актив» на камине лежит. Берите и идите составлять годовой отчёт. Только предупреждаю, — указала пальцем на фальшивые яйца, — некоторые активы могут оказаться… с просроченной ликвидностью.

И я улыбнулась. Самой широкой, самой глупой, самой вызывающей улыбкой, на какую были способны мои пухлые щёки.

Это было либо гениально, либо самоубийственно. Но в тот момент мне было плевать. Потому что я видела, как в глазах Емельяна, вместо стыда, загорается первый, крошечный, насмешливый огонёк. Тот самый, что я так полюбила.