Часть первая: Планы на прошлое · Глава 1
Основной закон ведовства гласит:
вы всё решаете сами.
Ребята нервничали.
Притаившись за старой плакучей берёзой, я с любопытством смотрела на пару наблюдательских оболтусов, которых принесла нелёгкая в гости к отступнице. Ко мне то есть. Они нерешительно мялись на пороге старой избушки, поглядывали на закрытые ставни, но стучаться не решались. Уже минут пятнадцать как. Я специально засекала.
Стандартная парочка — мальчик и девочка. Девчонке лет двадцать — короткая светлая стрижка, худые плечи, сутулая спина прилежной ученицы, джинсовые капри и короткая курточка. А вот в возрасте «мальчика» я сомневалась. На вид — всё те же «джинсовые» двадцать, но опыт уверял — больше. Наверняка в личине. Охраняет или присматривает?.. Или?..
— Так мы идём или нет? — грубоватый голос парня подтвердил мою догадку: наверняка в личине. Она голос не меняет, только видимое внешнее. — Я не собираюсь торчать тут целый день!
Телепортист? Явно. Не на своих же тонких нетренированных ножках девочка добиралась через лес. Слишком далеко моё логово от трассы, ведущей в город, — правильно обутому здоровому человеку часов пять пилить. Проще магическим путем добраться.
— Да погоди ты... — девочка хорохорилась, но голосок нервно дрожал. — Я сейчас...
— Считаю до пяти, — пригрозил её спутник, занося для стука в дверь кулак. — Не успеешь — возвращаемся. Или оставайся здесь одна и добирайся потом, как хочешь. Раз...
Я невольно пожалела девчонку. Молва обо мне такая ходит, что не захочешь, а забоишься.
— Я готовлюсь! — оправдалась она. — Мы же не знаем, на что она способна! А если не поможет?.. Если даже не выслушает?.. Надо же что-то придумать, чтоб не выгнала сразу, как других, кто без допуска...
— На что способна? — переспросил наблюдатель едко. — Да ни на что. Этой твари выжгли «уголь»...
— ...четыре года назад, — в тонком голосе девочки неожиданно прорезалась ответная едкость. — Столько с выжженным не живут, год-полтора — и готовая мумия. Ведьма быстро умирает без питания природной силой. Не надо недооценивать отступниц, даже сдавшихся и наказанных.
Я одобрительно хмыкнула. Хорошо сказала... Точно пожалею. И даже, пожалуй, выслушаю. Тяжело опираясь на трость и приволакивая левую ногу, я вышла из-за дерева и любезно улыбнулась:
— Добрый день. Чем могу помочь?
Как они подпрыгнули, как заозирались...
Я улыбнулась ещё любезнее:
— Чаю?
Девочка сглотнула — острый подбородок, пуговичный нос, испуганные глаза. Наблюдатель набычился, и, прищурившись, я заметила, как плывет его облик — и лицо размытое, и цвет волос не определить, и даже рост... Внутри предупреждающе зашумело ощущение угрозы — старый рефлекс закоренелой отступницы. И без родного «угля» мы, всю жизнь убегающие от «правосудия», чувствовали скрытую опасность всем своим жизнелюбивым существом. Надеюсь, он закутался в отвод глаз, чтобы отсюда срочно бежать на работу... Надеюсь — но буду начеку.
Пока я исподволь присматривалась к раздражённому наблюдателю, девочка изумлённо уставилась на меня. И, хвала дару, перестала дрожать от страха — оный успешно вытесняли удивление и недоверчивость. Знакомые по каждому «гостю».
С тех пор как я вынужденно стала ближе к народу, то бишь к всевозможным наблюдательским студентам и прочим заинтересованным, я сменила имидж. Серая неброскость, помогающая раствориться в толпе и работающая дополнительным отводом глаз, их почему-то дико пугала, особо впечатлительных — до парализующей немоты и последующих заваленных зачётов по теории отступничества. Мне сделали внушение, велев прекратить пугать детей, я присмотрелась к молодежи и замаскировалась под юную общественность.
Длинные чёрные волосы, заплетённые в мелкие косички и собранные в высокий хвост. Синие и фиолетовые «перья» на кончиках косичек и длинной косой чёлке, скрывающей старый шрам. Серёжка-страза на левом крыле носа. Мелкая серёжка-кольцо на нижней губе справа. Шесть проколов в левом ухе, семь в правом, и гирлянды серег, от мелких сверху до длинных снизу. Яркий макияж со «стрелками», фиолетовыми тенями и бордовой помадой. Густой загар. Чёрная майка, чёрная косуха, широкие чёрные джинсы с молниями на штанинах до колен, чёрные кеды со стразами. Пальцы в кольцах, фиолетовый маникюр. И цыганистые гирлянды цепочек, бус и прочих подвесок.
Молодёжь теряла дар речи. Она отчего-то считала, что отступницы — это старые страшные бабки, и так удивлялась, видя перед собой девицу, на вид немногим старше и в тренде... А я о своём истинном возрасте, как и о магическом происхождении всего «антуража», включая косички, конечно, молчала. На отступниц, даже активно сотрудничающих, любят вешать всех собак, и я жила в постоянной готовности к побегу.
— Эфа, хватит, — досадливо поморщился наблюдатель, — у меня мало времени. Быстро выслушай и быстро объясни. Очень быстро, — добавил выразительно.
— Конечно, гражданин начальник, — я фальшиво улыбнулась и неловко переступила с ноги на ногу. Больное левое колено, естественно, возмутилось, и я вынужденно вернулась в прежнюю позу. Прямо посмотрела на наблюдателя и сухо сказала: — Мне тяжело стоять. Заходите, дверь открыта.
На невзрачной роже наблюдателя отчетливо проступило «Постоишь, не сдохнешь», но девочка, добрая душа, резво открыла дверь и запинкой предложила:
— П-проходите.
Я с достоинством проковыляла мимо наблюдателя, надеясь, что избушка выглядит достаточно... жилой. Свыше мне велели жить здесь и только здесь — в кособокой хибарке посреди леса, но мне хватило месяца, чтобы изобрести способ просачиваться сквозь «колючую проволоку» и обитать в цивилизованном месте с удобствами, а сюда являться лишь на тревожный сигнал, означающий гостей.
Единственная крошечная комната чистотой не блистала, но и паутиной заброшенности пока не заросла — последние жаждущие знаний приходили с неделю назад, и я немного прибралась. До них. С тех пор стол и подоконники покрылись пылью, на светлом фоне не шибко видимой, но ощущение не обманешь: нежилое чувствуется нежилым. И наблюдатель это понял. Его ищущий взгляд шустро перебегал с кресла на старый, наспех заправленный диван, с табуретки на кухонный стол и дальше, на подвесные шкафы с приоткрытыми дверцами. И особенно пристально изучал печь, которую я сама не помню, когда топила.
— Ты, кажется, предлагала чай? — голос наблюдателя стал подозрительно довольным.
Размечтался...
— Чайник, дрова и кострище на улице за домом, — сообщила я равнодушно, сев на диван и устроив больную ногу на табуретке. — Кто хочет — тот и делает. Вперёд.
— Не забывайся!.. — предсказуемо вскипел он. И не хуже чайника, только что не забулькал.
Я посмотрела на него в упор и медленно произнесла:
— Я никогда ничего не забываю. А теперь сядь и не мельтеши. Ко мне девочка с вопросом пришла, а не ты с проверкой. Напомни, кто кричал, что у него мало времени?
К сожалению, у меня плохая память на голос. Но не на ощущение человека. Выжженная вместе с «углём» сфера души осела пеплом, но я наловчилась гадать на нём, рисуя руны и задавая вопросы. И пепел помнил. И отвечал. И никакие заклятья и амулеты не могли спрятать от меня того, кого я знала. Где же ты мне попадался, сволочь, и по какому недоразумению остался в живых?..
Наблюдатель смолчал, но встал очень красноречиво — у двери, привалившись к стене. Я мельком глянула на растерянную девочку, не знающую, куда себя девать, и задумалась. Этой явной ученице выделили целого телепортиста, хотя обычно студенты добирались сюда на своих двоих. И на родню гости не похожи. Что важного кроется в её вопросах — и моих ответах?.. Или — в ней самой?
— Садись, — я указала тростью на кресло. — Спрашивай.
Девочка неловко присела на краешек продавленного кресла и с нескрываемым восхищением покосилась на трость. Узкая чёрная змея в позе нападения, голова вытянута под рукоять, на морде сверкают два глаза — охрово-жёлтый и красный, под мордой — серебристая паутина оберега, исходящая из третьего камня, белого.
— Надеюсь, ты себе такую не хочешь, — заметила я с намёком. — Рассказывай, не стесняйся. Как тебя зовут?
Она смущённо покосилась на своего спутника и сбивчиво заговорила. Зовут Анной. Числится при наблюдателях. Сфера — вода. И с некоторых пор вода вдруг стала очень общительной.
— Я не понимаю, как это происходит, — путано объясняла Аня. — Я просто включаю воду — и слышу. Г-голоса, — и посмотрела на меня испуганно. Несчастное забитое создание...
— Ты их понимаешь? — уточнила я.
Девочка кивнула и залилась краской.
Я вздохнула и терпеливо сказала:
— В «голосах» нет ничего страшного. Когда ведьмы сходят с ума — а я повидала немало сумасшедших, поверь, — они страдают не от того, что что-то слышат. А от того, что перестают слышать. Голоса живой силы слышат многие, но мало кто придаёт им значение по одной простой причине — ведьмам некогда. Учёба, работа — бесконечная круговерть дел. А ты, видимо, очень одинока. И занимаются с тобой по остаточному принципу. У наблюдателей нет подходящей наставницы, и ведьму воды вызывают из Круга?
Аня снова кивнула и покраснела ещё сильнее. А наблюдатель напрягся. Едва уловимая смена позы — и у меня внутри всё встало на дыбы, предупреждая. Нет, ты не просто так пришёл — доставить туда-обратно, у тебя есть конкретная цель...
— Нам пора, — подал голос наблюдатель.
Разбежался...
— Можешь подробно рассказать, о чем говорит вода? — я проигнорировала намёк. — Предупреждает, объясняет, успокаивает?
— Когда как, — подумав, ответила Аня. — Всегда по-разному.
— Но и предупреждения бывали, и объяснения, и утешения? — я осторожно сменила позу, словно невзначай опершись о трость и рассеянно погладив свою змейку по голове. Скрытая в тёплом дереве сила потекла по пальцам, просачиваясь сквозь кожу и наполняя тело магией. Просканировать ауру случайной гостьи, снять слепок и создать фантом — и посмотретьеё глазами, послушать её ушами... И сохранить. Мало ли. Не нравится мне этот якобы простой телепортист всё больше и больше.
Девочка опять кивнула. И наблюдатель опять сменил позу, спрятав правую руку за спину. И нетерпеливо встрял в разговор:
— Я сказал, пора!
Аня послушно встала.
— Подожди, — спокойно попросила я, в показной задумчивости перебирая кольца и то снимая одно, то надевая, то снова снимая. — Последняя деталь. На столе у окна банки с водой. Вылей воду за окно. И послушай, что она скажет.
— А вы-то как узнаете?.. — она недоверчиво подняла брови.
Наблюдатель смотрел волком и нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Молодой. Неопытный. Не понимает, что лучше всё сделать здесь. И обвинить потом спятившую отступницу. Захотела вырезать «уголь» и украсть силу — и почти получилось. Девочка, к сожалению, не выжила. А тварь пришлось добить. Обкатанный сценарий. Неужто боится?
Аня подошла к столу и аккуратно взялась за двухлитровую банку. Вода, правда, протухшая, недельной давности, но... Запела тугая струя, рассыпались, ударяясь о смородинные листья, капли, и я крепче сжала рукоять трости, прикрыла глаза. Тихий голос старухи-шепчущей наполнил комнату — застучал по крыше дождевыми каплями, заструился по окнам и водосточным трубам звонкими ручейками. Единственный голос, который я узнаю из миллионов. И я настроилась на его волну, дополняя предупреждение шепчущей своим: «Посмотри на меня. Ни в коем случае не оборачивайся. Ни в коем...»
Но девочка испуганно обернулась на наблюдателя, а он успел сделать только один шаг. Я метнула ему под ноги снятое кольцо, наблюдатель, не успев сориентироваться, наступил, и комната утонула в короткой охровой вспышке. Я быстро вытянула из трости частичку исцеляющего заклятья — ковылять будет недосуг с полчаса точно. Белый камень мигнул и потускнел. Я подхватилась с дивана, сунув трость под мышку. Аня по-прежнему стояла у стола, судорожно вцепившись в банку.
— Быстро в окно! — велела я. — Тут низко, не расшибёшься. К двери нельзя, там твой приятель в капкане. Жить хочешь? Делай, что говорю. В окно. От крыльца бежишь в лес прямо по тропе и до лысой берёзы. Возле неё колодец. Снимаешь крышку, спускаешься по ступенькам и бежишь дальше. Доберёшься до ступенек — засекай время и жди меня. Не приду через десять минут — поднимайся одна. Это выход в город, на окраине, из подвала заброшенного дома. Да, магический — пространственно-временная ведьма ставила. Выйдешь — прячься. Где хочешь, но не у наблюдателей и не дома. И слушай воду. Спрашивай, где найти Гюрзу. Она тебя в обиду не даст. Запомнила? Повтори.
Девочка бойко повторила и с похвальным рвением выбралась в окно. Коротко ойкнула и зашуршала по жухлой траве, убегая. Уж кого-кого, а послушных исполнителей наблюдатели воспитывать умеют...
Я подняла диванную «створку» и достала кожаный рюкзак с НЗ. Так и знала, что однажды случится подобное... Время капкана истекло, и вторая вспышка выплюнула на пыльный пол ссохшееся тело мумии в лохмотьях истлевшей одежды. Закинув на плечи рюкзак, я мельком осмотрела тело и поворошила тростью тряпки. Конечно, ни документов, ни опознавательных знаков. Безымянный. Паскуда гнилая. Жаль, не допросить и не изучить, рассыплется прахом через минуту-другую...
Легко выбравшись в окно, я обошла вокруг избушки, очерчивая обережный круг, вернулась к той берёзе, из-за которой наблюдала за парочкой, сняла второе кольцо, прошептала наговор и без сожалений метнула в хлипкое строение сгусток огня. И гори эта опостылевшая тюремная жизнь синим пламенем... Давно собиралась, да повода не было. И не хотелось уходить с пустыми руками.
Убегая, я слушала лес, но он молчал об опасности. «Гости» пришли вдвоём, предупреждающий сигнал наблюдатель отправить не успел, а девочка уже послушно забралась в колодец. У нас есть в запасе несколько часов, чтобы замести старые следы и проложить новую тропу. Главное, очень быстро и максимально незаметно выбраться из города.
Я опоздала на три минуты, но Аня никуда не ушла. Смотрела на наручные часы и ждала. Мерцающий серебристый мох, покрывающий стены подземного коридора, озарял настороженную мордашку. И старые, мшистые каменные ступени, ведущие наверх.
— Вы слышали воду! — выпалила она. — Как?.. Кто вы такая?
— Резоннее спросить, кто ты такая, — поправила я, подходя. — И ты — шепчущая. Ведьма с даром стародавних. Слышала о дарах? Чудно. Большинство ведьм не в курсе, что это такое. А твой приятель — безымянный. Безликий убийца на службе у наблюдателей. Они ищут и убивают таких, как ты, со времён охоты на ведьм. И давай без «вы». Зови меня Эфой и забудь про расшаркивания. Не то время. Отойди.
— Но как?.. — Аня посторонилась, пропуская меня вперёд.
— Замещение, — по-прежнему держа трость под мышкой, я ступила на лестницу. — Слышала о таком? Когда отнимается зрение, обостряется слух. У меня отняли активную силу, и после этого обострилось её ощущение у других. Особенно хорошо получается слушать голоса даров, когда они в действии.
Поднявшись, я привычно взялась за ручку и сдвинула крышку люка. В нос ударил мерзкий запах старого подвала — смесь прелой пыли, плесени и кошек. Выбравшись, я сняла с пальца третье кольцо. Аня с испуганным изумлением посмотрела, как меж моих ладоней вспыхивает охровое пламя, поспешно выбралась из лаза и отпрянула в сторону. А я швырнула огонь вниз и вернула на место крышку.
Всё. Первые следы заметены. Я скинула на пол рюкзак, присела и закопалась в свою заначку. Бегать я привыкшая, в отличие, к сожалению, от своего «повода»...
— Ты это... без «угля» всё?.. — несмело спросила она, наблюдая за каждым моим движением.
— Мир соткан из магии, — я вдумчиво перебирала амулеты. — «Уголь» — всего лишь малая её часть. Всего лишь, — повторила выразительно. — И по своей сути «уголь» — это рука, которая позволяет ведьме брать и использовать то, до чего она может дотянуться и что хватит сил удержать. А как живут люди без рук? — я подняла на неё взгляд и поинтересовалась: — Как мужчины без «углей» колдуют? А нечисть?
Аня не нашлась с ответом, и я заключила:
— Есть масса других способов взять необходимое. Надо только думать, экспериментировать и не бояться. И почистить мозги от глупых стереотипов.
Девочка помолчала, но хватило её буквально на минуту:
— Это ведь... искусственные «угли»? — и указала на мою трость.
— Да. И, предвосхищая твои вопросы, — ещё раз да. Именно они дают мне силы, необходимые для жизни. Но одного-двух не хватит, нужно штук пять, — я выудила из-под майки еще два «змеиных глаза» — чёрный и фиолетовый. — Плюс кое-какие ритуалы. А теперь о деле, — я спрятала амулеты-«глаза» и встала: — Ты мне веришь?
— Вода сказала, доверяй. И предупредила, что этот... убить хочет. И никакой он мне не приятель, — добавила Аня отрывисто. — Он подслушал, как я наставнице про голоса рассказываю, и предложил свозить к отступнице на консультацию.
— Редиска, — прокомментировала я сдержанно, — мир его праху.
Девочка побледнела, но кивнула согласно. Я одобрительно улыбнулась:
— Хорошо держишься. Молодец. Попозже накроет, конечно, но ты стой насмерть. Жизнь дороже. А дары стародавних — бесценны. Шепчущих не было очень давно, больше ста лет, а это важнейший дар, — и посмотрела на неё серьёзно: — Хочешь — верь, хочешь — нет, но я тебя в обиду не дам. И помогу добраться до безопасного места.
— А оно есть? — и снова эта недоверчивость во всём напряженном существе.
— Есть. Иначе бы всех отступников давно напалмом выжгли. А нас по пятьдесят лет ищут и находят лишь тогда, когда мы сами этого хотим. Когда устаём скрываться. Или здоровье не позволяет. Не сказать, что в нашем убежище легко жить, но там можно пересидеть и перевести дух. Да и подучиться. Близкие остались? Не прощайся. Ты умерла.
— Что?.. — Аня чуть не выронила телефон, который при упоминании о близких достала из внутреннего кармана куртки.
— Ты умерла, — повторила я спокойно, — в той избушке. Подлая отступница убила твоего спутника, выпила твою силу и сожгла останки. Если не хочешь, чтобы к твоим близким пришли палачи, то согласись с моей версией. Да, и твой прах там тоже найдут. И не только твой. У меня в подполе мумий штук пять хранилось. Или шесть... — я наморщила нос. — Не помню. Собирала свежих по кладбищам и укладывала во временной кокон, чтоб не портились. «Угли» заряжала остаточной силой. И водяная тоже была. И я наложила на неё фантом с твоей аурой. Прах неразговорчив, и пока из него вытянут нужное — если вытянут и если хватит умений, — нас будет уже не найти. Отдай телефон, — и смягчила голос: — отдай. Спутниковые сигналы — те же маяки. Так... правильно.
— Что, по себе знаешь? — в ней снова прорезалась горькая едкость.
— Да, — я без сожалений грохнула её смартфон о крышку люка. — Мои родители до сих пор живы и должности занимают немалые. И самое простое — исчезнуть без следа. Забыть семью, имя и своё прошлое. И появиться спустя много лет в чужом обличье и под дурацким прозвищем. Не спрашивай, почему. Я не обязана выворачивать перед тобой душу. Если хочешь, можешь вернуться, — я сняла очередное кольцо и протянула Ане: — Это телепорт. Работает только на мысли о семье. Одно искреннее желание вернуться — и ты дома.
Она зажмурилась, и где-то наверху медленно закапала вода. Тягуче, с паузами между каплями. И на десятом по счёту «кап» будущая отступница оттолкнула мою руку.
— Папа знает, — сообщила Аня хрипло и уверенно.
— Что ж, надеюсь, он сможет это знание зашифровать и не проколется, когда спросят, — я вернула кольцо, которое на самом деле телепортом — жутко ценным и редким заклятьем — не являлось, на место. — А мы — гримируемся и в город, — я потянулась к рюкзаку и сморщилась, когда колено прострелило болью.
Всё, лафа закончилась... Трость вернулась на привычное «опорное» место, и я села на люк, переводя дух и привыкая. Снова и снова привыкая к вредной ломоте в искалеченном суставе. Но да рассиживать некогда — обезболивающее зелье, чтоб сильно не мучиться, и в бега.
— Бери, — я подцепила тростью цепочку амулета. — Это личина. Но прежде подойди-ка... И не обращай внимания на то, что я делаю. Неприятно, но нужно.
Аня послушно встала передо мной, и я, опять вытянув из заначки щепотку силы, деловито обстучала девочку начиная с обуви и заканчивая взъерошенной макушкой. Лёгкие движения трости, и с моей спутницы посыпались наблюдательские маяки — мелкими камешками, дорожной пылью, оторванными пуговицами. Напоследок я небольно ткнула её в солнечное сплетение и велела:
— Сплюнь.
Она покраснела и смущённо сплюнула.
— Ещё раз и сильнее. Отвернись, если стесняешься.
Аня отвернулась. Последний маяк упал на пол с металлическим звоном. Я снова обстучала ведьму-шепчущую тростью, поясняя:
— Они же боятся, ваши начальники. Пойдёте к отступницам за информацией для курсовой работы, развешаете уши, услышав о возможном могуществе, да сбежите на вольные хлеба. Вот и обвешивают вас маяками, чтобы нашлись, если сбежите. Всё. Надевай личину.
— Я давно умею отводить глаза! — девочка обиделась.
— Отвод глаз — самая большая ошибка начинающих, — я нащупала в гирлянде подвесок нужную. — Профессионалы идут по нему как по явному и яркому следу. Вот, к примеру, выйдут отсюда бабушка и дедушка — и ищейки, просмотрев инфо- и мыслеполе, увидят бабушку и дедушку. Да, подозрительных, но все же людей. А выйдут отсюда две ведьмы под отводом глаз — и ищейки увидят некие невнятные силуэты, и эта размытость внешности — как след от кометы и баннер «Ау, мы здесь!». Уж лучше использовать косметику, парик и костюм, чем отвод глаз.
— Да, но этих дедушек-бабушек тоже найти легко! — горячо возразила Аня. — Любой менталист найдёт за полчаса, просматривая память людей и восстанавливая через неё путь! А отвод глаз...
— Это если бабушка-дедушка, дураки дураками, ринутся к цели по прямой, ни разу не сменив личину и везде показываясь парой, — терпеливо отозвалась я. — А если они завернут в мега-молл, там — в туалет, а выйдут оттуда с получасовым интервалом парнем и девушкой, чтобы разойтись потом в разные стороны? Думаешь, наблюдатели будут метаться по туалетам в поисках необходимого? Нет, они сторонятся скоплений народа: чем больше людей, тем насыщенней поля и тем сложнее обнаружить искомое. Обычно они курят в сторонке и проверяют подозрительное — парочки, бабушек с тросточками, сутулых девочек... Я не хуже тебя знаю, как работают ищейки. Не один год от них удирала.
— Мы что, разделимся? — испугалась Аня.
— Да, — я аккуратно убрала остальные подвески под майку, к «глазам», — и у тебя есть час, чтобы поработать над осанкой. Выпрямись. Грудь вперёд, плечи назад. Твой следующий облик — фифа на шпильках, готовься. Личина скрывает всё, кроме голоса и походки с осанкой. И меняется каждый час. И истинные мысли, кстати, тоже прячет, насыщая поле вокруг тебя ложными — пенсия низкая, туфли неудобные, парень не звонит и так далее. Но ты всё равно поменьше думай о том, что сбегаешь. И побольше — о соответствующем образу. Или хотя бы о том, что видишь вокруг.
Моя подопечная ссутулилась ещё сильнее, став до того растерянной и жалкой, что я едва не передумала насчёт разделения. Но вовремя напомнила себе, что когда-то у меня дела обстояли не лучше — и ни наставницы не было под рукой, ни защиты, ни плана действий, ни опыта, хотя бы чужого. Выросшая в тепличных условиях, однажды я взорвала своё прошлое, сожгла мосты и ушла куда глаза глядят, имея при себе огромный страх и листок с прозвищем ведьмы-отступницы, жившей где-то в глуши.
— Я справилась, — заметила я негромко, — и ты справишься. Чем ты хуже? Посмотри на меня. Не бойся. И будь добра, подай мне рюкзак.
Она споро присела, дрожащими пальцами застёгивая молнии на рюкзаке. Я оперлась о трость и с трудом встала. Дело к вечеру, а к вечеру, как известно, обостряется всякая гадость. А вторую часть исцеляющего тратить пока нежелательно. Не так всё страшно.
— Мы разойдемся, но двинемся параллельными курсами, — продолжала я, подставляя свободную руку под лямку. — Если с тобой что-то случится, я пойму и помогу. Ты хоть чему-нибудь боевому обучена? Тёмная или светлая?
— Светлая, — поморщилась Аня, и одно это слово объясняло всё. Боевому не обучена. Вообще.
— Дождь сможешь вызвать?
— Зачем? — удивилась она.
— Он успокаивает, — я улыбнулась. — Вода — твоя стихия. Проще и легче уходить под дождём. Не одна. И шепчущая подбодрит, поможет и подскажет. И её никто не услышит, ни один телепат или инфомат. И твои следы она смоет. Сможешь? Иди на выход. И надень наконец амулет — пока это невидимость. Личины начнутся позже, в людном месте.
— А ты? — моя подопечная обернулась.
— Приберусь немного, — я вынула из уха нужную серёжку. — Мы тут потоптались... чрезмерно. Пустота — конечно, тот же опознавательный знак, что и отвод глаз, но лучше она, чем наши планы на будущее и твои маяки. Я быстро.
— Тебе их не провести, — вздохнула Аня, отвернувшись.
— Но это не значит, что не стоит и пробовать, — я потёрла в руках очередной «боезаряд». — Не попробуешь — не узнаешь, получилось или нет. А узнаем мы об этом к завтрашнему утру точно. А если не повезёт — сегодня вечером. Иди.
Снаружи зашелестел дождь — мелкий, сонный, ностальгический. Не мешающий гулять, не загоняющий в дома, не промачивающий одежду, не прячущий за тучами солнце — тёплая, искрящаяся морось, накрывающая безлико-серый город радужным шатром. Самое то для приятной прогулки по забытым маршрутам отступничества.
Да, шепчущих не появлялось больше сотни лет. Последней была мать моей наставницы. Она рассказывала, как узнавать, слышать и понимать.
А я ей... обещала.