Глава 2

Ну что ж, решено. Новая ведьма, которую можно

задирать и на которую можно производить впечатление, —

это несколько взбодрит матушку,

а Агнесса потом только спасибо скажет.

Терри Пратчетт «Маскарад»

Стемнело.

Я одиноко сидела на лавочке у железнодорожной платформы и терпеливо ждала своего чуда. Аня должна была приехать три часа назад, но непозволительно задерживалась. Конечно, она просто испугалась, растерялась, опоздала, снова испугалась и опять растерялась... Но если она не приедет на этой электричке, придется колдовать и искать потеряшку, хотя я даже в лечебном заклинании себе отказывала, лишь бы не следить магией, и своей подопечной строго-настрого запретила после того дождя использовать силу. Надеюсь, она не наломала дров.

За городом дождя не случилось, и поздний августовский вечер пах остывающим асфальтом, частыми электричками и душной прелостью. Я сидела в облике сутулого парнишки с загипсованной ногой, глазела на густую россыпь звёзд, считала минуты и размышляла.

Конечно, Анюта, говоря о «не провести», права. Пока мы потрошили закрома стародавних да изобретали своё, наблюдательская наука тоже не стояла на месте и искала, каждый день искала, чем бы нас прижать. Копалась в головах и знаниях сдавшихся отступников, рыскала по архивам и иногда находила ключи к нашим секретам. И эта «гонка вооружений» продолжается со времён охоты на ведьм. И, четыре года просидев в глуши, я не знала, научились ли наблюдатели замечать человека в личине, распознавать их обманные поля и ломать амулеты, добираясь до истинной сути носителя. Я-то и без личины смогу запутать ищейку — «угли», заключенные в трости, при использовании вносили в ауру изменения, но вот девочка-шепчущая... Если в её смерть не поверят, то найдут довольно быстро. Остается уповать на то, что папа не поднимет тревогу раньше времени, а безымянный действовал по своей инициативе и без приказа от начальства, а значит, его нескоро хватятся.

Да, научились ли — вопрос вопросов... После выжигания «угля» в шрам вшивалось заклятье подчинения наблюдательским ведьмам, но избавиться от него — дело пары минут. Однако целых четыре года это заклятье держало меня в неведении относительно самых важных событий, открытий, явлений и находок. Оно ни разу не смогло одолеть защиту, поставленную моей наставницей, и развязать мне язык, но к любым замкам рано или поздно подбираются ключи, отмычки... или гранаты. И я предпочла не рисковать, ограничив поток поступающей от друзей информации короткими сводкам, о которых могли знать те же наблюдательские студенты.

В общем, иного выбора у нас с Анютой нет, только действовать старыми и проверенными методами: переждать ночь в безопасном месте, разведать поутру, что да как — и опять в дорогу, и половина пути, считай, пройдена. А если моя замечательная баба Люба, горячо уважаемая мудрая старая «жаба», как и прежде, живёт в окружении своего многочисленного потомства, то цель становится близкой... как стремительно подъезжающая электричка.

Поезд шумно остановился, двери открылись, и на платформу один за другим выползли уставшие люди. Я неловко встала, опираясь на костыль, и в миллиардный раз помянула «добрым» словом чрезмерно расторопную ведьму-палача, оставившую о себе неизлечимую память. Больная нога — такая же броская деталь, как неизменная аура ведьмы-шепчущей, а перебирать лечебно-исцеляющим нельзя: ещё хуже будет, и вообще не встану. Но — хоть не зря рискую...

Аня вышла из вагона в облике невзрачной, замотанной тётки. Я махнула рукой, убедилась по недоверчивому взгляду, что она меня увидела, и поковыляла по платформе к лестнице. Чёрт возьми, не маленькая, должна сообразить, что если я назначила встречу именно здесь — на конкретной станции и скамейке, — то больше привлекать её внимание некому.

— Эф, это ты? — она догнала меня унизительно быстро.

— А кто ж ещё, — проворчала я, с трудом спускаясь по лестнице.

— Я... извини... — начала моя подопечная виновато.

— ...испугалась и долго думала, надо ли, стоит ли, не вернуться ли, — скучающе перебила я, одолев наконец спуск и внимательно оглядевшись.

Тёмные аллеи крошечного, в двадцать улиц, городка-спутника к приятным прогулкам не располагали, но я решилась ненадолго задержаться. Предупредить-то бабу Любу я не успела. И дорогу к ее дому подзабыла — она живёт в таких буераках, что заблудиться проще, чем найти. А пока я ждала... я ждала. Зачем беспокоить человека — вернее, нечисть — раньше времени?

Мы добрались до единственного мигающего фонаря, и я остановилась, прижав к себе костыль и перенеся вес на здоровую ногу, зашарила по карманам куртки, один за другим вытаскивая маленький блокнот с карандашом, свернутый лист бумаги.

— Что это? — Аня явно не поняла, зачем мне посреди улицы понадобилось что-то писать. Да, я бы тоже не поняла.

— «Пейджер», — с иронией ответила я. — Не застала? Но хоть слышала? Это магический аналог, не отслеживаемый и не следящий.

И, вытащив из-за пружинки карандаш, я перелистнула «старые сообщения» и вывела на чистой странице: «Чаем напоишь?». И почти сразу снизу проступило: «Таки бегом давай, дура! Опять шастаешь по ночам голодная!» Я улыбнулась, «слыша» про себя мягко гэкающий суровый голос, а Аня не поняла:

— Кто это? И почему он... обижает?

— Стиль общения такой — с подзатыльниками по доброте душевной, — пояснила я, убирая блокнот в карман. — Но человек очень хороший. То есть нечисть. Как у тебя с ними?

Моя подопечная пожала плечами — дескать, никак. Я развернула лист, пробормотала наговор, и на чистой бумаге проступил трехмерный макет городка — улицы с названиями, дома-одноэтажки, бараки и хрущевки с номерами, деревья в крошечных сквериках, гаражные коробки-«ракушки», ограды и заборы.

— Ой... — выдохнула Аня, и её испуганное недоверие сменилось восхищением.

— А это «навигатор», — я определила наше местонахождение, нашла взглядом домик бабы Любы в запутанном лабиринте частного сектора и бросила карту под ноги.

Бумага растаяла, превратившись в туманное облако, и серебристая дымка Млечным путём потянулась по улице, показывая дорогу.

— Ой...

— Пошли, — подхватив костыль, я целеустремленно захромала в нужном направлении.

— Это тоже... не отслеживается? — осторожно поинтересовалась ведьма-шепчущая.

— Угу. А люди, если встретятся, не увидят. А теперь молчи и слушай. Баба Люба — «жаба». Нечисть с патентом. Очень-очень старая, поэтому считающая всех младенцами несмышлеными. Может и обозвать, и полотенцем огреть. Не дуйся, не то она расстроится, что обидела, и всех зальёт слезами. Затопит — в прямом смысле слова. У неё очень тонкая душевная организация — то засмеется, то вдруг заплачет, то рассердится, то опять захохочет. Это нормально. Не обращай внимания.

Аня серьёзно кивнула. Мы дошли до переулка и свернули в сумрачные подворотни. Я шла осторожно, глядя под ноги и высматривая ямы, трещины и прочие прелести неухоженных дворов. Многие жители не спали, свет горел почти во всех окнах, но помогало это мало. Дома прятались за старыми берёзами и тополями, кустарники сползали с обочин, посреди дороги внезапно обнаруживался кусок поребрика. Да и туман-проводник, указывая путь, скрывал препятствия.

— А главное, ничего не бойся, — попутно наставляла я. — Логово «жабы» — это трясина, в которой всё тонет и исчезает бесследно. Да, и следы тоже. Любые. И с наблюдательской проверкой нас не найдут. Не заметят, даже если мы будем сидеть на самом видном месте и комментировать поиски. Если «жаба» не захочет. И, защищая свою территорию, она может даже соврать.

— Долго ещё?.. — спотыкаясь, невпопад отвечала Аня.

Выбравшись из очередной подворотни, мы перешли через гравийную дорогу и оказались у частного сектора.

— Минут пять-десять. Сюда.

В частном секторе стояла непривычная тишина. Лишь раз нас ревниво и педантично облаяла собака, выполняя свои служебные обязанности, да позади по дороге с рёвом и визгом пронесся дурной лихач. Мы шли мимо закутанных в темень низких домиков и изгородей, слыша лишь лёгкий шелест листвы да далекий ритмичный топот поездов.

Туман закончился посреди улицы, у солидных железных ворот. В воздухе затрепетал лист-«навигатор», и я, изловив его, спрятала в карман. И толкнула открытую калитку, заходя первой.

— Закрой, — шёпотом попросила я и устало доковыляла сначала до крыльца, а оттуда, пять шагов, до дачных качелей. Плюхнулась на вожделенную горизонтальную поверхность, сбросила рюкзак, откинулась на мягкую спинку и сняла амулет-личину.

Всё. Перекур. Шуршащие кусты, первые жёлтые листья под ногами, тихое кваканье у крошечного пруда за домом...

— И чего расселася, прынцесса? — грохнула входная дверь, а за ней и зычный бас. — Я тебя, что ль, таскать должна? А ну давай за стол!

— Баб Люб, — я улыбнулась, — как я по тебе соскучилась!

— Не подлизывайся, змея, — проворчал бас, и в квадрате света на крыльце обозначилась устрашающих объёмов тень. — Глаза б мои тебя не видели, засранку...

Я рассмеялась и намекнула:

— Баб Люб, я не одна.

Тень шагнула вперед и материализовалась в невысокую, чуть ниже нас с Аней, но кряжистую, кажущуюся квадратной фигуру. Моя подопечная издала очередное «ой...» от очередного разрыва шаблона. Баба Люба смотрелась моложе нас, и её возраст выдавали лишь тяжелые складки мешков под глазами. Короткие и вьющиеся бордово-красные волосы, широкое лицо, острый нос и не менее острый внимательный взгляд из-под набухших век. Одетая по-спортивному, баба Люба запрыгнула в тапки и сбежала с крыльца.

— Ай-яй-яй! — покачала она головой при виде Ани. — Ай, ты ж змея ж подколодная! Зачем девочку-то с пути истинного сбила, а? Ребёнок же совсем!..

— Её убить хотели, — пояснила я. — Свои же. Пришлось срочно уводить. Спрячешь нас до завтра?

— Ай, сволочи ж какие!.. — предсказуемо запереживала «жаба», аж прослезилась. — Бедное дитятко! — и быстро шмыгнула носом. — Да поди голодная, да? Погоди, накормлю... Венька! Владик! — зычно рявкнула она на весь частный сектор. — Живо встали и на выход! Стол поставьте и стулья! И остальное! — и снова повернулась к Ане, добавив успокаивающе: — И накормлю, отдохнете, сейчас-сейчас...

Две кряжистые фигуры, неуловимо похожие на бабу Любу, шустро забегали из дома и обратно, раскладывая дачный столик, расставляя кастрюли и тарелки.

— Внуки? — я с любопытством посмотрела на мальчишек. На вид лет пятнадцать, но нечисть — это нечисть.

— Пока ты в своем болоте сидела, в моём правнуки народились, — усмехнулась «жаба», лично наливая Ане ухи. — Кушай, дитятко, кушай на здоровье... Вишь, на воспитание сдали.

— Даже не знаю, кому посочувствовать — тебе, пацанам или их родителям, после твоей-то муштры, — ухмыльнулась я.

— Ешь давай, — она замахнулась на меня поварёшкой. — Сидит тут, зубы скалит... Кушай-кушай, дитятко.

Аня, смущённая вниманием, застенчиво ковырялась в ухе, зато я, за весь день потребившая лишь два зелья, наворачивала за троих.

— Ну пересидишь ты... — баба Люба дождалась, когда я наемся, и уточнила: — А опосля? Ночь-две-три — без проблем, ты же знаешь. Хоть неделю. Хоть месяц. Мне прикрыть нетрудно. А опосля куда пойдешь?

— Утром на разведку, — я достала из рюкзака обезболивающее зелье. — Если всё будет тихо — прямиком в приют. Девочку спрячу... а дальше — как карта ляжет. Главное, её скрыть.

— Я этих лоботрясов отправлю, — «жаба» кивнула, — часиков в пять утра пробежаться. Сына вызвать? Он подбросит, куда надо.

— Нет. Пока, — я качнула головой. — Ты же знаешь, мои планы или рушатся ещё на стадии разработки, или развиваются по самому пессимистичному сценарию. Спонтанность привычнее. Доберёмся.

— ...как-нибудь? — баба Люба шумно вздохнула. — Твое вечное «как-нибудь» однажды довело тебя до беды, иль забыла?

— И жизнь не раз спасало, — возразила я упрямо. — Не тревожь ни детей, ни внуков. Утром будет день и будет пища.

— Лады, — нечисть смахнула со стола крошки и прямо спросила: — Ждать кого?

— Не знаю, — я взяла чашку с чаем и откинулась на спинку качели. — Мои связи, конечно, прорабатывали, но о том, что мы с тобой дружны, вряд ли в курсе. Не знаю.

— Поняла, — баба Люба встала. — Доедайте да по койкам. Пойду постели постелю да защиту поставлю. Ты кушай-кушай, дитятко.

«Дитятко» же смогло нормально поесть, когда на неё перестала давить опека сердобольной «жабы». Я мелкими глотками пила чай и рассеянно смотрела перед собой, мысленно выстраивая свою защиту, а Аня уплетала за обе щеки всё, что подворачивалось. И, наевшись, неловко поинтересовалась:

— А какая у неё защита?

— О, — я улыбнулась, отвлекаясь от угрюмых мыслей, — злобная и коварная. С друзьями «жаба» — добрейшее существо, а с врагами она жестока и безжалостна. Заведёт в трясину и утопит без раздумий. Всякий, кто ступит на порог её дома без разрешения, сгинет без следа. Да, «жабы» считаются низшими, но у этого народа есть свой магический дар — один на тысячу особей. И баба Люба — его хранительница. Она — страшное существо, поверь.

— А как вы познакомились?

— Дела давно минувших дней, — хмыкнула я уклончиво, вернула чашку на стол и осторожно поднялась на ноги. — Всё, я спать. Сегодня был не самый простой день.

Аня посмурнела.

— Выше нос, — я прихватила рюкзак и поковыляла к дому. — У тебя хотя бы ничего не болит.

Она быстро догнала меня и еле слышно поблагодарила:

— Спасибо.

— Сочтёмся, — отозвалась я. — Ты, главное, не раскисай, не тормози и держись за жизнь. Она даётся один раз, как и дар стародавних. Поняла?

Моя подопечная кивнула.

— А ванна и туалет у бабы Любы дома. Покажу. И чур я первая умываться.

Всё, добраться до дивана в гостиной, раздеться и рухнуть... Что-то я обленилась и отвыкла от тревожной жизни...

— Приют — это что? И где? — донеслось сквозь медитацию, в которую я успела погрузиться, пока Аня делала ванные дела.

— М-м-м... место. Там. Сама узнаешь. Не отвлекай.

— Но...

— Доберёмся — узнаешь, не добёремся — не будешь знать и не сможешь сдать, — произнесла я резковато. — Приют не для одной тебя создан. И не вздумай колдовать. Выключай свет и ложись спать.

Она затихла, свернувшись клубком в разложенном кресле-кровати. Я вспомнила свой тон и решила извиниться. А потом — её вопросы, и решила, что не стоит. Девочка, кажется, любопытна до запретного... как и все дети. Иногда чем меньше знаешь — тем дольше проживешь и тем больше памяти сохранишь в неприкосновенности. Но, с другой стороны, не расскажешь — не дай бог, пойдёт сама добывать информацию и начудит...

— У приюта нет определённого местонахождения, — кашлянув, сообщила я в темноту. — Он постоянно передвигается, чтобы его не засекли. Но те, кто в курсе, знает траекторию и скорость движения, — те могут проследить за перемещением и вычислить, где приют появится в нужное время. Я наблюдаю за ним постоянно, и ты не первая, кого я туда отвожу. Сейчас приют недалеко от нас. Относительно. Часов пять шустрой машинной езды. И там... В общем, там живут такие, как ты. И немного таких, как я. Наследие стародавних. И те, кто его защищает.

А ответом — сонное сопение. Я шёпотом ругнулась — не то на себя, не то на Аню, — снова растеклась по дивану. Вдохнула-выдохнула, расслабляясь, и погрузилась в медитацию. Вспомнить и вернуться в состояние внимательной настороженности, прозондировать внутренние резервы и понять, на что я способна... Вырубить наконец эту, леший её забери, боль, поставить между нами стену. Буду отвлекаться на колено — опять лоханусь, как с тем палачом. В лучшем случае. Откровенно говоря, мне тогда дико повезло.

Впрочем, везло мне часто: в своё время наставница долго и упорно заговаривала меня на удачу, как мать Ахилла на неуязвимость. Да, и «пятка» имела место быть — и она всегда проявлялась, когда я тормозила, не понимая, повезёт или не повезёт. С опытом я научилась не вестись на сомнения и шла напролом как танк — на силе, на заначках, на удаче, без планов и долгих метаний. Но эти качества под наблюдательским прицелом пришлось отключить. За поднадзорные годы я научилась быть крайне осторожной, раздумчивой и, да, наблюдательной. И теперь необходимо в кратчайшие сроки этот разноплановый опыт как-то совместить. И настроиться на дело.

...

— Что, не хватает терпежу? — наставница смотрела на меня, весело щуря зеленовато-карие с золотыми крапинками глаза. — Тренируй. Для начала — терпёж. А с ним и медитации получатся легко и просто. Вдохнула-выдохнула — не дыши. Представь, что ты — сытая змейка, которая греется на солнышке...

И я представляла, но раствориться в солнечном свете получалось лишь на минуту-другую.

— И ещё раз. И ещё...

У неё-то терпения было на десятерых. Вечно сытая змейка на постоянном жарком солнышке — и всегда спокойная, как удав. Удавка — так называли наставницу любя её подруги-отступницы.

И мне постоянно её не хватает, хотя прошло уже столько лет...

…

— Эф, аптечку в зубы — и на выход.

— Нечисть?

— Нечисть. Помоги-ка.

— Но её рука...

— Отрастет. Перевязывай, живо. И здесь. А здесь зашей, пока я держу. Узнаю, какая сволочь охотилась на эту маленькую «жабку»...

— Маленькую?.. Да ей лет триста!

— Плюсуй лет сто — сто пятьдесят. А это что за пятно на плече?

— Яд. «Скорпион»?

— Верно. Присмотри за ней. Нечисти наши противоядия не помогут: или организм переборет отраву... или она переборет организм. А я пойду кое-кому хвост ядовитый оторву.

— А...

— А ты сиди дома. Не готова пока. И не смеши меня своими рассказами о Круге. Ничему полезному там не учат, особенно несчастных светлых. А тёмной ты стала недавно и о новой силе знаешь слишком мало. Береги «жабку». Хорошо, что она нас почуяла и смогла доползти. И плохо, что она нас почуяла. Вернусь — уйдём. Раз она нашла, то и безымянные смогут. А к ним ты тем более не готова.

…

— Кто это? Только что ушёл?

— Где? Ах, это внучек мой. Не волнуйся, у него такая же память, как у тебя. Под заклятьем. Я всю свою семью обработала, когда уходила, — поставила защиту палача. Никто в ваши мысли не рискнёт сунуться, даже наблюдательский палач — это сразу смерть отдачей, долгая и мучительная. Я запретила семье искать меня и приходить, но этот мальчонка... Больно любознателен до всего неправильного. Вы с ним познакомитесь. Потом.

— А сейчас что ж? Опять я не готова?

— Нет. Он. И с одной-то бабкой-отступницей хлебнул лиха, и не приведи дар вам... Да, кстати, собирайся. Куда-куда... В дорогу. Раз он обнаружил, то...

…

— Ты куда? Мы же только что...

— Не мы, а ты. Я остаюсь. У нас гости.

— Но...

— Да, ты не готова. Но выбора нет. Или мы обе, или только я. Не из чего выбирать, милая. Не плачь. Я довольно пожила и достаточно сделала. Помни, что обещала. Береги девчонок с даром — в них ключ ко всему: и к сакральным местам, и к древним знаниям, и к стародавним договорам, и к нашей свободе. Не плачь, говорю. Беги.

…

Резко проснувшись, я открыла глаза и уставилась в чисто выбеленный потолок. «Беги» — это стало моим девизом и жизненным путём. И потому греться на солнышке змейка так и не научилась. Да солнышка ли, когда...

Аня крепко спала, свернувшись калачиком. Я осторожно встала, оделась и заправила постель. Да, не научилась. Зато успела развести небольшой «террариум». В ванной я с досадой изучила нетронутый сном макияж. Студенты случались всегда так внезапно, что я совершенно не успевала соблюдать имидж, и держался он на заклятье. Которое, к сожалению, кончится только через неделю-другую. А ведь так просто: надел парик и подходящий костюм, выпил обезболивающее — и на пару часов растворился в толпе вечно бегущих людей...

Умывшись, я порыскала по ванным шкафчикам и среди специфических лекарств нечисти нашла ножницы. Тряхнула волосами, перебрасывая хвост через плечо, придирчиво перебрала несколько косичек и аккуратно срезала четыре коротких «хвостика». Север и юг, запад и восток... Вернувшись в комнату, я выбросила своих «змеек» в приоткрытое окно. Через час-полтора я точно узнаю, кто кого где и зачем ищет, да и ищет ли вообще.

Дома, судя по тишине, никого не было, и, устроившись на кухне, я вывалила на стол всё содержимое своего рюкзака, освежая память. Я начала его собирать ещё позапрошлой весной и с тех пор каждый месяц дополняла, дополняла, дополняла... В приоткрытое окно светило солнце, в стекла бились мухи, вкусно пахло выпечкой, на плите что-то деловито попыхивало на медленном огне в двух кастрюлях. Банки и склянки, кольца и серьги, браслеты и подвески, ременные пряжки и безобидные на вид предметы вроде пуговиц, шнурков и салфеток выстроились на светлой скатерти в несколько рядов.

Истинная магия, любила повторять наставница, — это не то, что в нас, а то, что вокруг нас. Ветер и солнце, капли дождя и пыль дорог, бой часов и крики улетающих на юг птиц — всё это можно подобрать, временно поместить в подходящий сосуд и после использовать, добавив каплю своей силы. А её можно найти всегда. И эти «консервирующие» ведьмовские умения, отнятые наблюдателями у Круга вместе с искусственными «углями» и заменённые на топорные артефакты от сглаза и зелье от насморка, наставница вколачивала в меня долго и методично. Ибо в дороге силы кончаются очень быстро. А бывает, что кончается дорога. Но если есть хоть одна капля...

Я рассортировала своё добро, прикидывая, что можно отдать Ане, что — разложить по карманам, а что пусть пока полежит в рюкзаке. Маловато, конечно, для побега, дома много полезного осталось, но... Что есть — то есть. Хорошо, это успела запасти на всякий случай.

На улице баба Люба громко и заковыристо отчитывала кого-то у ворот. Я рассеянно прислушалась, но её бас заглушал любые звуки. Но обычно она так орёт только на своих, и я рассудила, что волноваться не о чем. Сгребла со стола амулеты, застегнула рюкзак и поковыляла в коридор до вешалки. Трость ещё надо взять из комнаты, да... Утром ломающая боль не накрывала так, как к вечеру, и я могла позволить себе немного свободы. И — ох уже без меры расторопные палачи с их неизлечимыми проклятьями... Наставница, конечно, не в счёт, она не была чистым палачом. Так, умело собирала и консервировала крики птиц, улетающих по осени на юг, то бишь остаточную силу чужих заклятий.

Громкий голос бабы Любы затрубил с крыльца, и я насторожилась. Быстро припрятала амулеты, опустила рюкзак на пол, добралась до входной двери и прислушалась.

— Да иди ж лесом, засранец, со своим мозговыносительством! Утоплю ж заразу! А ну марш отсель!

Ответивший ей негромкий, интеллигентно ехидный голос я опознала сразу и сперва растерялась. Да, я худо-бедно привыкла к своему везению, но его наплывы порой выбивали из колеи. И когда удача, хлопая по плечу, говорила «давай, действуй», я так удивлялась, что...

— Иди лесом, сказала!..

А вдруг, не приведи дар, уйдет... Баба Люба же из-за меня его на порог не пустит — да и поди не знает, что мы давно знакомы. А он на машине, обычно не сильно занятой и под полезной защитой...

Отклеившись от косяка, я резко открыла дверь и вывалилась на крыльцо.

— Илюх, привет. Какими судьбами?

— Эфа! — заклинатель, давно и гордо именующий себя шаманом и забегающий ко мне за всевозможными консультациями и просто поприятельствовать по старой памяти, просиял, и во всём его напряжённом существе обозначилось несказанное облегчение. — Эф, объясни, будь другом, что я не с проверкой! И, кстати говоря, к тебе.

— Ко мне? — я напряглась. — Сюда? Зачем?

— Да не сюда, — приятель искоса глянул на надувшуюся заклятьем «жабу» и быстро добавил: — Я домой к тебе ехал. В ту избушку. За советом. А сюда заглянул, — и очередной косой взгляд: — Просто... пожрать. Уж прости, баб Люб, неравнодушен я к твоим борщам. Проезжал мимо, голодный как волк... Эф, ну хоть ты объясни... Баб Люб! Ты же знаешь, когда люди врут!

— Так то люди, — проворчала «жаба», но сдулась, — а ты, шельмец рыжий... Весь в бабку. Ладно. Пойду на стол накрою.

И, ловко просочившись мимо меня, исчезла в доме.

— Тьфу ж, чёрт... — Илья шумно выдохнул. — И сюда бабушку приплела... А ты, — и его взгляд стал внимательным, — опять?..

Да, весь в бабку... И глаза у него — как у бабушки, проницательные, зеленовато-карие с золотыми крапинками. И такой же рыже-русый вьющийся волос. Наставница в борьбе с кучерявостью отращивала тяжёлые косы, её внук — стригся максимально коротко, но фамильные «барашки» были упрямы и непобедимы.

— Не опять, а снова, — я переступила со здоровой ноги на больную и обратно, ухватившись за перила. — Пришлось.

Он понимающе кивнул:

— Как обычно? Хорошо, не успел доехать...

— А «пейджер» тебе зачем даден? — упрекнула я. — Просила же: предупреждай загодя.

— Да тут, Эф, такое дело... — Илья оглянулся в поисках скамейки, но заметил только недавние качели.

А у меня с утра не болит, и я местами гордая.

— Пойдём пройдемся.