Эпилог

...Шептались сосны, рассказывая друг другу старые сказки.

О ведьме, что стоит на страже ворот,

об искушающем её демоне.

О суженом, что найдет любимую, сколько бы лет ни минуло.

О колесе времени, в котором всё повторяется вновь,

да о любви вечной.

Марина Суржевская «Тропами вереска»

И они тоже это сделали.

Моя группа поддержки, забери её дар, пользуясь моим беспомощным до безжизненности состоянием, избавила меня от проклятья палача предложенным Анатолем Михайловичем способом. И я, конечно, узнала обо всём последней. Когда проснулась в Ужкином доме — и в гипсе. Ладно, не в гипсе — в тугой эластичной повязке: за те сутки, что я спала, надо мной немного поколдовала наша целительница, значительно ускорив восстановительные процессы. Но мне от этого легче не стало.

— Не буду я это есть! — упёрлась я, едва Ужка явилась с подносом. — И пить не буду! Опять снотворным напичкаешь! А я не хочу спать! Я хочу знать! И встать хочу! Где моя трость?

«Ящерка» находилась рядом с постелью в состоянии спячки, но воспользоваться ею мне не позволили. Ужка шустро поставила поднос на стол и выхватила трость из моей руки.

— Лежать! — рявкнула она, нацелив на меня трость очень знакомым жестом. — Молчи и слушай! Всю свою паскудную жизнь, сестрёнка, ты только и делала, что обманывала, манипулировала, пользовалась людьми. И не говори, что для общего дела и спасения ведьм с дарами, я тебя как облупленную знаю! Ты делала это из любви к искусству — потому что тебе нравилось врать и манипулировать! Ты и в клятву ради этого ввязалась — ради драйва, сцены и зрителей! И теперь ты получаешь по заслугам — и ещё будешь получать!

Я... я не нечисть, да, — я уронила челюсть.

А Ужка, раскрасневшись от гнева и выступления, махнула тростью и легонько ткнула «ящеркиной» головой в мою грудь, вынуждая лечь. И я смирно легла.

— И ещё будешь получать, — повторила она зловеще. — И примешь отдачу от судьбы со смирением раскаявшейся грешницы, без соплей, рёва и истерик. И без ругани, особенно со мной и Андреем. Напоминаю: в этом доме живет ребёнок, который тебя обожает. И для которого ты — пример для подражания. Мысль ясна?

— Более чем, — покорно согласилась я.

— А теперь ты всё съешь, — трость указала на стол. — И всё выпьешь. Я ничего не подсыпаю. Это обычная усталость. Ты всю жизнь работала на износ и думала, что это продлится вечно? Всё, Деля, бензин кончился. И заначенный — тоже. И я для тебя его варить больше не буду.

Последняя фраза прозвучала так злорадно, что я, дабы не ругаться, вспомнила о змейке на солнышке. Зажмурилась, представила её и удивилась: эта тварь из обычной гадюки внезапно мутировала до анаконды и, стрельнув раздвоенным языком, так на меня посмотрела...

— И пока врач не разрешит вставать, ты будешь жить по режиму, — трость со стуком вернулась на своё место. — А он таков: постель — туалет — постель — потолок. И иногда, если будешь хорошо себя вести, чай на кухне по вечерам. Дня два точно. Поди как ушла из приюта, так и питалась одними зельями, да?

— Неправда, — я осторожно села боком к столику и взялась ла ложку. — Я на борщи к бабе Любе заезжала.

Ужка презрительно фыркнула и повторила:

— Ешь. Я зайду попозже. И дара ради, Деля, не называй меня больше этим дурацким прозвищем. У меня есть имя. Если ты не забыла.

— Нюсь, — я отложила ложку, — ты не права. Не во всём права. Может, я и ввязалась в это дело из-за драйва, вот только по окончанию спектакля мне не досталось ничего, кроме непонятного протеза, расслоённой от клятвы души и пожизненных кошмаров. И я понимала, на что шла. Не факт, что меня реабилитируют и позволят работать легально, и ты должна это понимать. Я слишком многим прищемила хвосты. Пожинать плоды моего «актёрства» будете вы — и в первую очередь Руся. Я поняла это, когда она родилась, и работала и ради неё тоже. Ты же знаешь.

— Знаю, — сестра улыбнулась смущённо, устало и виновато. — Извини, Дель. Я так испугалась за вас, что... Ешь. И, кстати, — она указала на окно, — ещё, кроме гипса, у тебя теперь толпа фанатов. И они каждый день заваливают дом цветами. Я уже списки начала на дверь вешать, — добавила со вздохом, — чтобы полезные цветы рвали, которые потом на зелья пойдут. Негоже выбрасывать дары природы.

Я обернулась — действительно, полный подоконник цветов — огоньки, васильки, мелкая ромашка. Ясно дело, без записок, но в общем-то мне поровну, от кого. Всё равно приятно.

— А потом о тебе легенды сложат, — заметила Нюся с порога. — Сказки о храброй ведьме, которая пошла одна против всех. Да-да, именно так. Детали забываются, а закулисьем никто не интересуется. Остаётся лишь то, что на виду.

— Да ну их вместе с фантазиями в... — и я занялась супом. Вкусным, щавелевым.

— Деля!..

— Ой, можно подумать твой мелкий вещий воздух не знает плохих слов, — я хмыкнула. — Дети их учат вперёд обычных и обиходных. Будто сама ребёнком не была и не помнишь. Спасибо, Нюсь, вкусно. Очень.

Она качнула головой и вышла. А я посмотрела на цветы и подмела свой поздний завтрак весь, до последней хлебной крошки. И с полчаса боролась со сном, точно зная, что обязательно зайдет брат, но проиграла и незаметно выключилась. А когда проснулась, он сидел за столом и задумчиво ощипывал ближайшую ромашку.

— Андрюх, — я осторожно повернулась набок, — тебе ли, могзокопателю, гадать на ромашках?

— Это для вечернего чая, — пояснил он серьёзно и предъявил наполненную лепестками кружку.

Поставь нас рядом — не найти ни одной общей черты. Андрюха — светлоглазый, с каштановой рыжинкой в отросших волосах, веснушками на вздёрнутом носу, совершенно невосприимчивый к загару и очень крупный в кости. И абсолютно не склонный к притворству. И как бы он выживал среди наблюдателей, если бы не древняя кровь и семейный дар — если бы брат тоже не был вещим с запредельной интуицией...

— Ты хоть от меня-то не прячься, — укорила я, осторожно садясь. — Застегнулся на все пуговицы, будто к чужому человеку пришел.

— Извини, Дель, — он сел рядом и обнял меня за плечи, чмокнул в макушку. — Пятнадцать лет же — только иногда «пейджер»...

— Пятнадцать? — переспросила я озадаченно. — Хочешь сказать, наблюдателем ты мне не являлся? Даже издали?

— Пару раз мелькал лаборантом, когда чуял, что твои анализы могут сравнить в общей куче и с моими. Но это мелочь. А ты так и не научилась считать, — заметил брат добродушно.

 Пятнадцать лет... И слезы как хлынули... И все эти годы я похлеще Нюси боялась, что больше никогда его не увижу — хотя бы издали, хотя бы в чужой наблюдательской личине... И не дай дар, не угадаю среди преследователей...

— Деля, что за сопли? — улыбнулся он.

— К-конечно, даже на с-свадьбу н-не п-позвали, — я хлюпнула носом. — Без м-меня зам-мутили... Вот м-мне сюрприз, п-представляешь? С-снится м-мама и в-велит — з-забирай Н-нюсю к себе, у нее, п-понмаете ли, ребёнок оп-пасный. У Н-нюси! Ребёнок! У этой м-мелкой глазастой, к-которая в-вечно хв-востом за м-мной!.. И я т-так, д-для п-приличия: п-папа-то где? А мне: ой, а т-ты же не зн-наешь...

Андрей засмеялся и обнял меня крепче. Письменно я это ему тоже высказывала, но всегда представала, что устный наезд окажется внушительнее. Но да то, что представляется, редко совпадает с итоговой реальностью.

— З-засранцы, — я вытерла лицо уголком пододеяльника, успокаиваясь. — Хоть бы написали... А то ж н-надо же, застеснялись... И какого хрена ты её из приюта выпустил, раз уж Вещая видящая выманила вас из катакомб? Я же просила — чтобы вы трое ни ногой за границу и из дома!..

— Вообще-то мы Руслану ловили, — признался брат. — Слушай, а дар точно не делает из ведьмы нечисть? Точно? А я сомневаюсь. Дочь как учуяла запах боя и тьмы, как сорвалась... — помолчал и выразительно закончил: — с воплем «Хочу как тетя Эфа!».

— О, забери меня дар... — я уткнулась лбом в его плечо.

И верно, закулисье никого не интересует, только видимое...

— За ловлей Нюся и потерялась. Зато нашелся твой знакомый заклинатель, пообещал быстро вернуть, прихватил вот это, — кивок на трость, — и был таков. Но молодец, пока я Русю ловил, нашёл. Я который день зову его на чай, а он отказывается. К чему бы это? — и глянул на меня искоса и прозорливо.

— Боится, — предположила я. — Я ж ему накостыляю за несвоевременное хирургическое вмешательство. Я права, это Илюха меня сдал? Вредитель... Ну и злится. Наверно, — признала со вздохом. — А он весь в бабку, мою наставницу. Если надуется — то такого слона из мухи вырастит...

— И за что злится? — заинтересовался Андрей.

— Ну... За то, за что на меня Нюся с утра наорала. Не слышал? А я ты посмотри, у меня поди и защита-то слетела вместе с клятвой. Внезапное и сногсшибательное зрелище, не пожалеешь.

— А я-то думаю, почему она такая тихая и улыбчивая с утра... — пробормотал он, зарываясь лицом в мои волосы. — Нет, стоит защита — два целых уровня, один треснувший. Но самое ценное — давнее прошлое — прикрыто. А вот всё то, что после взлома, — уже нет. О!.. Дель, а что ты за это хочешь?

— Шоколадку, — немедленно отозвалась я. — Большую. Мороженое. Пару кило. И на улицу. Почему обязательно дома?..

— Потому что все боятся, что ты сбежишь за информацией, которой пока, считай, нет, — пояснил брат, поправляя на мне одеяло. — Или уснёшь в неудобной позе, упадёшь и... Мороженое добуду. А шоколад нельзя. У нас же аллергия.

— Можно, — упёрлась я. — Подумаешь, похожу пару дней в пятнышку... Скоро личина сползать начнет — так пятнышки украшением покажутся. Переживу. И на скамейке же можно гнездо сделать, чтобы и поспать, и не упасть. Я там быстрее восстановлюсь, я же воздух, хоть и бывший. И не сбегу никуда. Что я, ради нормальной жизни не потерплю неделю? Да месяц сидеть буду, если скажут. Да хоть год. Мне, знаешь, хватило. Считай, треть жизни с проклятьем. Терпеть, поверь, научилась.

— Организую, — твёрдо сказал Андрей.

А уж если он сказал, то все сочувствующие дружным строем пойдут выполнять приказы — молча, быстро и безропотно. Менталист всё-таки. Сын одной отступницы и брат другой. Помимо прочего.

— Личина? — он взял меня за подбородок. — Где? Не вижу.

— Родная кровь не видит, — я улыбнулась. — Те, кому я доверяю и хочу показаться настоящей, не видят. Но когда сползать будет, все увидят, — я наморщила нос. — Она была привязана к клятве, а клятва кончилась вместе с безымянными, и... В общем, это как после ожогов. Бе. Но вроде тоже на пару дней. Это на тот случай, если личинные амулеты кончатся или... — я замолчала, остро понимая, что... всё.

Всё.

Больше не нужны ни личины, ни артефакты, ни зелья, ни...

Конечно, мой опыт всегда пригодится в полях — в помощь тем, кого не оправдают, но я не уверена, что захочу туда. Нет, захотеть-то захочу, но вряд ли надолго и на сложные дела. Я устала. Устала бояться — и в первую очередь за семью. А их подставлять я права не имею. Мама, конечно, постоянно твердила, что я ни при чём, что это их сознательный выбор... Но я так и не избавилась от чувства вины. И не хочу опять с ним сживаться.

— Так, — Андрей тоже смешно наморщил нос, — как тебя поднимать-то? Спина — ожог, колено — после операции...

— Потерплю, — фыркнула я. — Тебе до наблюдательских палачей далеко. Бери, как удобно, и тащи, куда надо.

Он вдруг обнял меня — так крепко, что опять слёзы потекли, и совсем не оттого, что спину задел.

— Ладно, пойдём чай пить. Мама ждет. И отец должен скоро приехать.

— И деды? — с опаской спросила я.

— Деды — или завтра, или послезавтра, — брат улыбнулся. — Они на дебатах. Боишься?

— Как обычно, — пробормотала я. — Их же не поймёшь. И то ли больше справилась, чем накосячила, то ли наоборот...

— Слушай, а твой приятель-то не знает... — понял Андрей.

— Не знает. И это, конечно, объяснять придется мне, — уныло согласилась я. — Как под пули на передовую — так сразу Эфа...

— Деля, — брат снова улыбнулся, — ну давай я скажу.

— Он из себя выйдет, и в буквальном смысле тоже. Вот кто реальная нечисть — так это Илюха. Расскажу потом про его эксперименты — закачаешься. Лучше я. Ты же мне «уголь» сохранил?

— Ясно дело. Но силу из тебя вымели подчистую.

— Значит, испытанные методы, — я осторожно встала, опираясь на его плечо. — Запугивание, манипуляции, задабривание, обещания, переводы стрелок... Или дед Назар. Пусть сам объясняет, почему он так похож на любимую Илюхину бабушку. Вернее, бабушка на него. В конце концов, это дедова затея. А мы просто обещали молчать.

— Наш мир невозможно тесен, что ж поделать... — Андрей подал мне трость.

— Дети, чай стынет.

Мы замерли. Мама, как всегда, подкралась незаметно. И, остановившись в дверном проёме, сунув руки в карманы легкого длинного платья-сафари, смотрела на нас... почти равнодушно. Но я-то знала, что это маска. Каждый раз, когда я вспоминала о женщине, которая приютила нас и вырастила, я видела одну и ту же картину: окно, включенный свет и стальная Верховная, со слезами наблюдающая за уходящей в неизвестность девочкой, помочь которой главная ведьма Круга была бессильна.

И пусть она никогда не проявляла чувств. А вопрос «Это что за «сопли?» передавался из поколения в поколение вместе с ужасающим неумением выразить то, что на душе — даже обычную человеческую радость от встречи. Но и от этого я тоже устала. И, подковыляв к маме, обняла её изо всех сил.

— Мам, молчи, — весело предупредил брат. — Вопросы про «сопли» нынче неактуальны.

— Зато напоминание о чае — очень даже, — хладнокровно отозвалась мама. — Андрей, поддержи её слева. Аделина, вперёд. И бодрее, бодрее. Ты же не умирающий лебедь. А выздоравливающий. Новости интересуют?

— Спрашиваешь, — воспрянула я.

Новостей было прискорбно мало, но я не расстроилась. Куда важнее очутиться в кругу семьи — впервые за дар знает, сколько лет, и пить чай, и видеть их живыми. И впервые позволить себе забыть о страхе — и за них, и за себя.

Так называемая битва за приют оказалась, по рассказам очевидцев, короткой и за считанные минуты решённой заклинателями. Как только наблюдателей лишили поддержки нечисти — а парочка стародавних не только за «вороном» пошла, но и за «китенком» собралась, — кончились и все смельчаки. И мама, подозреваю, добавила «пыла», накрыв вражий стан волной страха. А наблюдатели — это наблюдатели, это в большинстве своем кабинетные деятели и подковёрные интриганы, которые замечательно заплетают мозги, но совершенно не умеют драться. Особенно с Верховными ведьмами и мёртвым кругом.

— Очень вовремя заклинатели сделали окончательный выбор в пользу ведьм, — сухо резюмировала мама, помешивая в огромной кружке крепчайший чёрный кофе. — В последние годы мне не нравились разговоры их верхушки о договорах с наблюдателями.

— А кто-нибудь из них в курсе, что мы этот выбор и организовали, подбросив несколько мумий? — я посмотрела на неё через стол.

— В курсе, — кивнула она, — Игорь понял и наверняка проболтался. Но он также понял, что мы просто предъявили миру доказательства. Очень ругался, что поздно.

— Не хватало ещё, чтобы заклинателей тихо перебили по одному, как убирали мешающих нас, — я качнула головой. — Всё вовремя. И их наверняка подкупали работой со стародавней нечистью. Они же все повёрнутые. Увидят новую нечисть — обо всём на свете забывают. Пока было, на что купить, их берегли, а если бы заклинатели встали на позицию твёрдого и решительного «нет»... Они уязвимее перед наблюдателями, чем мы, ведьмы. У нас хотя бы защитные амулеты есть.

— У всех есть слабые места и болевые точки, — мама поджала губы. — К нашим «подсказкам» заклинатели отнеслись с пониманием. В большинстве. Но я с ними ещё побеседую отдельным образом, чтобы исключить все недомолвки и недопонимание. С каждым, если потребуется.

Я вспомнила об Илюхе и поняла, что не хочу об этом думать. Не сейчас, когда всё так хорошо. Он, конечно, поймёт. Но я всё равно огребу. Ибо знала. С самого начала. Наверно, не зря он обходит меня стороной. Но Земля-то квадратная, а приют — крошечный...

Приехала папа. Зашел с Русей на плечах, помыл руки и сел к столу. Ребёнок с дедушкиных плеч слезать отказался наотрез, а дедушка не возражал. Посмотрел на меня, улыбнулся одними глазами, и я твердо решила, что обниму. Не сегодня, так завтра. Придерживаться традиций — хорошо, но менять их иногда, да в лучшую сторону, — полезно.

Новостей больше не стало. Папа обмолвился, что наблюдатели всё отрицают, приводя миллионы доказательств за подписями и с печатями, но, как я поняла, главные наши аргументы в бой пока не вступили. Наши представители провоцировали противника и вынуждали его вывернуть перед всем магическим миром свои закрома. И как только основные наблюдательские доказательства кончатся...

— Ждём, дети, — резюмировал папа, устало потирая виски. — Это не на один день. И наблюдатели пока «в работе» только наши, местные — окружные. Один раз заинтересованные в охоте своё уже получили — и совсем недавно, когда прозевали тюрьму и бесов, а самое главное — упустили стародавнее Пламя и позволили Кругам завладеть им. Теперь живьём остатки старой гвардии точно не сдадутся, а идти в плен к ведьмам — против правил. Ждём.

«Дети» дружно согласились ждать и выразили почти общее желание отправить наиболее пострадавшего «детя» в постель. «Деть» исступлённо, но очень цивилизованно сопротивлялся, но проиграл и уснул ещё по дороге в комнату.

На следующий день с утра зашел Анатоль Михайлович. Покрутился, посмотрел, пощупал, подумал и решил, что можно.

— Но без фанатизма, Эфуша, — предупредил строго. — Десять шагов прошла — десять минут сидишь и отдыхаешь. Если бы ты не перебрала в своё время с целительством, уже бы бегала. А ты так долго сидела на заклятьях и зельях, что теперь они плохо тебя берут. Поэтому — без фанатизма.

Я с радостью поклялась, что ни-ни, ничего лишнего.

— Лестницы пока исключить, — обломал он мою мечту, — прыжки, беготню и покатушки племянниц — тоже. И, бога ради, Эфуша, передай сестрице, чтобы прекратила тебя откармливать. Лишний вес тебе совершенно ни к чему.

Я ухмыльнулась и снова радостно пообещала, что конечно-конечно...

— Нагрузку увеличивай по самочувствию. Но и про отдых и компрессы не забывай.

Не, ну ясно дело, я же не враг себе... А лестница — это всего лишь старая, побитая молью времени и облезлая мечта, и она не стоит того, чтобы рисковать здоровым будущим.

— Вижу, не дуешься, что мы без спросу, — улыбнулся Анатоль Михайлович перед уходом. — Или пересердилась, и весь пар вышел?

— Не вижу смысла дуться на то, на что не могу повлиять, — я пожала плечами. — Ну, сделали... Да, терпеть не могу, когда за меня что-то решают и за моей спиной проворачивают. Но раз изменить ничего не могу... Спасибо. Плюс вы еще пригодитесь.

— Кого-то резать надо? — заинтересовался он.

— А вдруг, — прищурилась я.

— Зови. А насчёт проклятья не переживай. Целители точно сказали — вырезали. Не вернётся. Через пару дней зайди, поговорим подробнее.

А после обеда и компрессов, переодевшись, я прихватила любимую трость и отправилась гулять вокруг дома. От лавочки до лавочки, но с невероятным облегчением. Ко мне постоянно прибивались сочувствующие и наблюдали, переживали, но видели, что я не собираюсь глупить, и начинали доверять. Да, вопросы доверия и прочих бумерангов... Надо обдумать стратегию. И занять руки, пока отдыхаю. И обязательно полезным делом.

Вечером я перетряхнула свой рюкзак, сданный сестре на хранение в обмен на «царства», нашла необходимые компоненты, обсудила детали «полезного» с мамой и наставницей и занялась очередным амулетом. Хватило меня, конечно, ненадолго, но главное же начать.

А за работой рук вернулась и привычка обдумывать. Я дышала осенью, смотрела в просветы жёлтых лиственных шатров на небо, куталась в тёплую Андрюхину куртку от прохладного ветра и думала. Обставил меня «ворон» всё-таки — или ничья?.. По всему выходило, что ничья, а уж кто точно его обставил, да и меня заодно, — так это Вещая видящая. Но с неё спрос невелик, а мне по свежим следам не помешает провести ревизию планов, действий, поступков и сказанных слов. И учиться мне ещё, и учиться, и...

Руся, обычно с меня не сползающая, на сей раз не сползала исключительно с папы и деда, старательно избегая «тёти Эфы» и явно чуя своим мелким вещим местом нагоняй. Бегать за ней я, понятно, не собиралась, поэтому обратилась напрямую к нашей общей наставнице.

— Ты же не будешь ругать ребёнка? — прошелестели желтеющие рябиновые листья.

— Русю? — я подняла голову. — Нет. Я буду ругать тебя.

— И за что же? — она, похоже, удивилась.

— За то, что ты слишком её к себе приучила, — я опустила глаза, занявшись амулетом. — Ты хоть понимаешь, что Руся привыкла к тебе... как любая ведьма привыкает к «углю»? К тому, что в её распоряжении всегда твоя сила, а значит, нечего бояться и можно лезть в любую драку? А если в этот момент тебе придётся вернуться в своё призрачное святилище в тонких слоях мира, ибо силы кончатся? Если придется бежать спасать другую свою ученицу?

Листья снова зашелестели, но просто от ветра. Наставница долго молчала, а потом вздохнула:

— Смертные — вы так быстро вырастаете и меняетесь... Я тебя услышала, Аделина. Я поняла.

— Позови её, — попросила я. — Пожалуйста.

Руся прилетела буквально через десять минут. Смущённо улыбнулась, села на краешек скамейки, обняв ладошками босые ступни.

— Значит, как тетя Эфа? — начала я без прелюдий.

Главный педагогический постулат наставницы Удавки гласил: говори с детьми как со взрослыми, а со взрослыми — как с детьми.

— А что в этом плохого? — пробормотала племянница, опустив глаза.

— Ничего, — отозвалась я, переплетая кожаные ремешки, — кроме одного. Если будешь подражать мне, то и станешь мной — вернее, бледной тенью меня. А собой так и не станешь. Ты действительно этого хочешь?

Девочка зависла, переваривая довод. Я положила в корзинку заготовку и похлопала по скамейке:

— Двигайся.

— Зачем? — насторожилась Руся.

— Я хочу, чтобы посмотрела, — ответила я прямо. — Ты видишь лишь то, что бросается в глаза. Тётя Эфа — сильная и отважная боевая ведьма. А через что я прошла, чтобы такой стать — и вообще, что я была вынуждена такой стать, — упускаешь. Я хочу восполнить этот пробел. Если ты считаешь себя достаточно взрослой, чтобы подставлять родителей и лезть в битвы, значит, тебя не напугает мир, который сделал меня такой, какой сделал. И в нём не было ни капли вдохновения, героизма или романтики. Грязь, одиночество, страх за близких, пытки палачей и очень много боли. Иди и смотри.

— Я не подставляла... — она запнулась.

— Руся, я профессиональная обманщица, и я вижу, когда мне врут, — я качнула головой. — Ты видящая. Ты знаешь, что случилось с мамой, когда она бросилась за тобой. И ты вещая — ты не могла не видеть варианты развития событий. Ты и в этом хочешь быть на меня похожей — ходить к родной матери на могилу?

Она вздрогнула. Вещая видящая ветром залепила мне оплеуху, осуждая, но иногда, чтобы человек понял, что такое боль, его надо ударить.

— Да, — я натянула на плечи куртку, — она всегда будет за тебя бояться, но бояться за взрослую, обученную ведьму с «углём» совсем не то, что за ребёнка. А ты ещё ребёнок. Без «угля» — и без собственной силы. Всё, чем ты владеешь, — это сила Вещей видящей. Сейчас она рядом, но как только убедится, что новые законы и род смогут тебя защитить, она будет приходить всё реже и реже. Ты — отнюдь не единственная её ученица. И когда у тебя появится собственный «уголь», всё, Руся. Она зайдёт на полчаса раз в месяц, чтобы выдать задания и проверить, чему ты научилась, и улетит к другой ведьме.

 — А вы сможете? — она повернула голову. — Защитить?

— Сможем, — просто сказала я. — А теперь ответь, что это было: реальное желание проверить свои способности или всё-таки порыв? И честно, Руся.

Племянница поболтала ножками, потеребила пушистую косу и призналась:

— Порыв. Я же не маленькая. Я же понимаю, что мне нельзя. И я помнила, что ты придёшь — и тебе понадобится воздушница. Но оно как налетело, как... Ну и... желания... Немного. Посмотреть. Правда, Эф. Одним глазком...

— А медитации ты считаешь глупым и скучным занятием — пустой тратой времени? — я снова взялась за рукоделие.

Ответное молчаливое сопение было очень красноречивым. А впрочем...

— Я тоже так думала — лет до двадцати, — я усмехнулась. — И тогда наставница начала меня привязывать.

— Что?! — в шоке распахнула незрячие глазки Руся.

— Не просто к стулу или кровати, нет, — весело подтвердила я. — А между двух деревьев. Она протягивала меж стволов гибкие ветви и делала «подтяжки», на которых и я прыгала, когда меня настигало желание приключений и чудес.

Руся улыбнулась.

— Воздух — странная субстанция, — продолжала я, рассеянно переплетая ремешки будущего амулета. — Кажется, что мы спокойные и статичные, но лишь мы и знаем, какие ветры бушуют в наших душах. И какие разрушительные торнадо образуются там, где сила не находит выхода. Я знаю, Руся. Я тоже была ученицей Вещей видящей, и я знаю, сколькосил остаётся после её прихода. Если ты не научишься медитировать и управлять этой силой, то сила быстро научиться управлять тобой. И вместо ведьмы-защитницы ты станешь разрушительницей. Безумной и опасной.

— Не хочу, — она решительно тряхнула взъерошенной головой.

— Тогда учись медитировать. Это утомительно и скучно только первое время. Долгое время, — добавила со вздохом. — Мне потребовалось почти два года, прежде чем я смогла... полететь.

— Как я? — мячиком подпрыгнула племянница.

— Нет, — я улыбнулась, — у меня никогда не было столько сил. Минуту-две в воздухе держалась и падала. И у тебя их много, — напомнила строго, — потому что наставница рядом. Когда она уйдет, ты уже не сможешь летать сама. Только метлой. Смирись. Но медитации помогают облететь весь мир. Поймала порыв, поняла, куда он несёт, — и мыслью следом. И большую часть того, что я знаю, я увидела в таких полетах. Это бесконечно интересно.

Руся наконец расслабилась и придвинулась ко мне поближе.

— И, если хочешь знать, я выж... выиграла, потому что постоянно летала. Потому что в медитациях строила модели будущего и изучала, анализировала, дополняла... И притянула к себе ту, что стала спасительной. Если хочешь быть как тётя Эфа, учись для начала думать. И контролировать себя. А остальное придёт само. Повтори.

— Я поняла, — она обиженно выпятила нижнюю губу.

Я протянула руку и обняла её:

— Никогда не поздно стать убийцей, — сказала тихо. — Никогда не поздно научиться делать больно и врать так, что перестанут доверять все, даже близкие люди. Цени то, что сейчас у тебя этого нет. Что ты можешь беспечно летать по своим делам и спокойно, без кошмаров, спать по ночам. Это теряется быстро и безвозвратно. Никогда не поздно стать взрослой. А вот детство под маминым крылышком уже не вернуть. Сейчас тебе хочется вырасти, а лет через сорок будешь плакать от того, что детство закончилось, и ничего светлого не осталось, только грязь интриг, ложь и постоянная нужда быть очень сильной. Я не предрекаю, нет. Это судьба всех боевых. И дай дар, Русь, чтобы всегда было, к кому вернуться и ради кого сражаться. И каждый день становиться сильнее, несмотря на выпотрошенную клятвами душу, искалеченные ноги и выжженные «угли».

С минуту Руся молча сидела рядом, а потом подскочила:

— Пойду маму поцелую, — и улетела.

Ветер закрутил на дорожке опавшую листву, зашуршал ветками стекающего по стене дома багряного плюща. Я убрала за ухо чёлку, опустила глаза и поняла, что амулет придётся отложить. Дрожащими руками собрала корзинку, взяла трость и побрела по саду в очередной десятишаговой разминке. Кажется, я всё сказала, что хотела... а что недосказала, объяснят мама с наставницей.

Когда я вернулась, на скамейке сидела Нюся.

— Деля, что ты сделала с ребёнком? — спросила она шёпотом.

— А что? — я напряглась.

— Руся медитирует, — торжественно сообщила сестра, встав. — Заставила папу сесть рядом и держать её под ментальным колпаком, чтобы не отвлекаться. Велела до ужина не трогать. И, в общем, я кое-что слышала... — она достала метлу. — Я подумала... может, ты вниз захочешь?.. Ну...

Нюсе всегда было неловко из-за того, что мама у нас одна, но мне она не такая мама, как ей. В отличие от меня. Нас с братом приняли, вырастили, обучили и в критический момент защитили. Остальные сантименты я убила в себе очень быстро.

— Да, — я взяла корзинку. — И можно меня тоже до ужина не трогать?

— Одеяло, зелья и бутерброды, — выдвинула условие Нюся. — Валик под колено, запасной компресс и обувь потеплее. И никаких споров и «ещё полчаса». Прилетаю — и домой.

Я покладисто кивнула.

А через полчаса, отдав дань памяти, я обустроилась под сосной и десять минут просто дышала, ловя в хвойных просветах последние солнечные лучи. Змейка на солнышке, Деля, змейка на солнышке... Осталось закончить всего-то одно важное дело...

Помедитировав, я снова достала из корзинки почти законченный амулет и сразу же услышала знакомые шаги — шорох хвои.

— Илюх, привет, — я взялась за плетение.

— Ты это смоделировала, признайся, — он опёрся плечом о сосновый ствол.

— Признаюсь, — легко согласилась я. — Не люблю, знаешь ли, незавершённые дела. Висят хвостами и мешают жить.

— И совесть натирают, — подхватил Илья ехидно.

— Ой, не надо про совесть, — я фыркнула. — Это недоразумение я истребила в себе годам к двадцати пяти. Это не совесть, — подумала и добавила: — а может, и совесть. Просто я забыла, как она выглядит. Но я бы назвала это «давши слово — держи». Я задолжала кучу тебе объяснений. Если ты не против, то я прямо сейчас и рассчитаюсь. Кстати, сядь. И дай руку. Хочу прикинуть, не ошиблась ли с размером.

— А что это? — приятель с подозрением изучал амулет.

— Накопитель. Такой тебе никто не сделает. Это знания Вещей видящей. В своё время у меня сносило крышу от её силы, а амулет вытягивает излишки тьмы и сохраняет, — я проницательно посмотрела на Илью: — Ты ведь поэтому от меня шарахаешься? «Белка», пару раз глотнув свободы и отобедав, окрепла и рвётся бить каждого, кто обижает её хозяина? А я, ясно дело, в самом начале списка обидчиков. А ты сущность контролируешь не очень. А если лишнюю возбуждающую тьму убрать, она уснёт.

— И откуда ты всё знаешь? — он с ворчанием сел рядом и закатал рукав тёмного свитера.

— Правую, — и я примерила браслет. — Слышал, как меня нечисть называет? Вещая. И отнюдь не за красивые глаза. А за то, что я предвижу. Всё, сейчас доделаю.

Я достала из корзинки флакон, Илья втянул носом воздух...

— Моя кровь?!

— О, не ори в ухо, — я поморщилась. — Да, твоя. Да, взяла без спросу. Да, давным-давно. Да, извини. Так странно работает моё предвидение — толкает в бок и говорит: сделай. И я делаю. А потом узнаю, зачем. Эта капля — точка отсчета. В ней ровно столько силы, сколько тебе нужно для спокойствия и полного контроля спящей нечисти. Амулет её запомнит и будет вытягивать излишки до обозначенного порога. После второй сделаю, чтобы использовать накопленное, ля левой руки. Артефакты парные. Дел-то — на полчаса... Что ты на меня так смотришь?

— Это что, попытка оправдаться? — он прищурился. — Или откреститься?

— Нет, — я отвела глаза. — Это... извинение. За то, что недоговаривала, использовала, манипулировала... И как умею, так и извиняюсь. Не хочешь — не бери.

— А почему у Руси такого нет?

— На ней не держатся, — пояснила я, откупоривая флакон. — Лопаются от переизбытка силы. Но твой подопытный — не призрак стародавней Верховной. А теперь молчим.

Я пробормотала наговор, капнула кровь, и браслет засветился. И сам пополз к хозяину.

— Придётся привыкать к «побрякушке», — я убрала флакон. — Зато будешь жить, как прежде, не оглядываясь на своих мутантов. Берёшь?

— Кажется, у меня нет выбора, — приятель тряхнул рукой, но не тут-то было — браслет вцепился намертво.

— Выбор есть всегда, — возразила я, доставая из корзинки новые шнуры. — Он почуял, что нужен, и теперь не отцепится, пока тебе необходима его помощь.

— Вас с ним кое-что роднит, кстати, — заметил он, снова тряхнув рукой.

— Есть немного, — я весело хмыкнула. — Я тоже могу подползти и вцепиться, потому что знаю, что нужна. Однако я — не безмозглый амулет, и у тебя действительно есть выбор. Кстати, не держу. За вторым заходи, когда захочешь.

— Нет уж, — Илья уселся удобнее, прислонившись к сосне, — сказала «а» — говори и «бэ». Но прежде, — повернулся и потребовал: — несколько фактов о себе, которые можно легко проверить.

Я поёрзала, подоткнула укрывающее ноги одеяло и взялась за плетение. И за рассказ:

— Аделина — моё настоящее имя. Андюха — мой настоящий старший брат, родной. Ужка — она же Янина, она же Нюся — сводная со всех сторон сестра. Её родная мать, нынешняя Верховная Круга, была очень дружна с моей. Они соседствовали и вместе выросли, играли, учились — с двух лет всё вместе. А лет в двадцать маму накрыло даром, и она исчезла. А потом явилась с семилетним сыном и вопящим младенцем, слёзно попросив пристроить детей. Прожила она после этого месяца три.

Илюха молча внимал.

— Верховной дети нужны были, как собаке пятая нога. Она всегда хотела только одного — быть Верховной Круга. Но подруге детства, почти сестре, отказать не смогла. Оставила нас и вырастила. Вернее, меня. Андрюху быстро забрали наблюдатели, но он хорошо помнил мать, помнил, из-за чего она погибла, и остался отступником. А приёмный папа помог с анализами, чтобы никто не опознал в нас кое-чьих детей — он тогда возглавлял лабораторию. А потом появилась Нюся. У нас разница — шесть лет, и этот мелкий хвостик постоянно меня спасает.

— А отец? — приятель придвинулся ближе. — Родной?

— Не знаю, — я пожала плечами. — Андрюха искал и как-то обмолвился, что он был обычным человеком. Зачем навлекать на людей беду? Мы за приёмных-то переживали постоянно, хотя там все на приличных должностях и в состоянии позаботиться о себе. А люди... Нет, я туда даже лезть не стала. И брату отсоветовала.

— На приличных — это на каких?

Я собралась и начала прицельное «бомбометание»:

— Папа — член Совета. Дед Назар — по маме — правая рука главы наблюдателей. Дед Матвей — его зам. Бабушка Варвара — мамина мать — заклинательница, ты наверняка её знаешь, она заведует регионом. А бабушка Степанида, папина мама... — я сделала паузу. — Наблюдательский палач. К счастью для меня, не практикующий, а руководящий ведьмовским отделом. Она-то и помогла мне в своё время запереть в клетку проклятье коллеги.

Я глянула искоса на ошарашенного Илюху и добила:

— А твой учитель Игорь Сергеевич — мой дядя, младший брат Верховной. А дед Назар... — и, раз пошла такая пьянка... — Твой сколькитоюродный дед. Удавка — его внучатая племянница. А ты ничего не знал, потому что договор. Продвинулся дальше Совета — отдаешь наблюдателям весь род, включая седьмую воду на киселе. Дескать, слишком много страшных тайн знаешь, вдруг разболтаешь. Наставница Удавка была в курсе, потому что застала деда наблюдателем седьмой ступени, а когда он подобрался вплотную к Совету, то... пожалел вас. Подумал, подмутил и сумел отделить от себя всех... кого сумел. А мы  с наставницей обещали молчать.

— Но... — возмутился офигевший Илья.

— Вы похожи, — пояснила я. — Ты, твоя бабушка, твой отец — и дед Назар. «Барашки», глаза... Сам увидишь. Я в момент знакомства с ней поняла. И обещала. Или тебе прикольнее было бы подневольно сидеть в наблюдательских подвалах и бдеть за стародавней нечистью?

— Да не сержусь я... — пробормотал он. — Я...

— Бутер будешь? — я отложила амулет и потянулась за рюкзаком. — И, да, ты можешь проверить всё это за пять минут. Спускаешься в некрополь, зовёшь бабушку... передаешь привет и большое спасибо. И говоришь, что я знаю, как порвать пути призрачного мира, куда её загнали стародавние, да так, что она может приходить лишь на зов крови и ненадолго. Она сможет вернуться и помогать нам. Пойдёшь проверять?

Приятель не ответил — он исступлённо истреблял бутерброды.

— Это у тебя в роду палач потоптался, — заметила я, прихлёбывая зелье. — Они, как разозлятся или расстроятся, постоянно едят и как не в себя. И палач —  с маминой стороны. Говоришь, она считалась потухшей ведьмой? Так она сама себя потушила — сразу после Ночи выбора вывернулась наизнанку. Бабушка из-за крови палачей ушла в отступницы, чтобы сменить сферу, а твоя мать... Конечно, Удавка не позволила ей глупить и с собой не взяла. Но заклинательский «уголь» у женщины — это всегда перерождённый наследственно тёмный «уголь» ведьмы. Природа этого процесса загадочна, возможен он не всегда, но... вероятен. И именно поэтому у мужчин есть совмещение разных магических сил, а у женщин нет. Что? Ты не знал? Эк тебя... берегли.

— Эф, а помочи, а... — проворчал Илья раздосадованно.

— Пройдусь, — решила я, выбираясь из одеяла. И даже почти пошутила: — очухаешься — догоняй.

И он почти улыбнулся — криво и явно из уважения.

Я прошла положенное плюс ещё с десяток шагов до ближайшей сосны, отдохнула и осторожно встала.

— Эф! — Илюха тоже встал и крикнул, «догоняя»: — Выходит, дед разрешил?

— Да, — я опёрлась на трость. — Ему надоело прятаться. И человек он очень семейный. Ему надо, чтобы семья была большой, и чем больше, тем лучше. И обо всех он готов заботиться, даже о некровных. По-моему, если бы мама ещё с десяток детей усыновила, дед был бы только счастлив. Он клёвый, — подумала и добавила: — но я его побаиваюсь. Это не человек — омут. И там столько... В общем, ладно. Разрешил. Плюс он намерен изменить кое-какие старые порядки, лишающие людей права выбора, и этот, про договор, в том числе.

Илья приблизился, и я привычно протянула руку, но задумалась, примет ли. А он сам отставил локоть и выразительно поднял брови: мол, чего думаешь? Я с облегчением взяла его под руку, опираясь. Какой-никакой, а плюс... И мы побрели вдоль сосен, медленно и печально.

— Как тебе удалось перетащить их на свою сторону?

— О, я тут ни при чём, — я качнула головой, — эта «сторона» сформировалась задолго до моего появления. В те времена, когда родились деды, было принято откупаться детьми или брать их в заложники. Застукали ведьму за нехорошим делом, но на костёр оно не тянет. А наблюдать и ждать следующего проступка — в тягость. Тогда и забирали детей, чаще всего мальчиков. Дескать, будешь плохо себя вести — за тобой твой сын придёт, а хорошо — отпустим.

— Жесть... — пробормотал Илья.

— Они все такие — деды, бабушки. Заложники старой системы. Они работали и верили, что их отпустят, но хрен бы там. Их только привязывали крепче, а матерей убивали. Но они не забыли. Жертвовали всем, чтобы взобраться повыше, и ждали подходящего момента, чтобы ударить посильнее.

— И тут появилась ты? — он впервые улыбнулся.

— Тут появился мой дар, — отозвалась я скромно, глядя исключительно себе под ноги, на шуршащую хвою. — Не надо вешать на меня все заслуги. Я сделала многое, но не всё. Далеко не всё.

— Моделирование, архивы... — медленно проговорил приятель. Остановился и решительно потребовал ответа: — Что такого важного ты нашла, раз наблюдатели, по выражению учителя, в штаны наложили и до смерти боятся, что все это заметят?

— Договор, — честно сказала я, прислоняясь к сосне.

Он выразительно поднял брови.

— Стародавний, — добавила я.

Илья нахмурился.

— Самый первый. Исходник того, что был заключен между ведьмами и наблюдателями, — продолжала я терпеливо.

Тёмно-русые брови снова красноречиво взлетели вверх.

— Так ты совсем ничего не знаешь? — я тоже удивилась. — А я думала, бабушка рассказала... Пойдём обратно. Это лучше на примере показать.

— На каком ещё примере? — он, ясно дело, заподозрил. Просто заподозрил — «что-то».

— Илюх, — я повернулась к нему, подняла взгляд и жёстко сказала: — На самом деле я ни черта не моделировала. Я пошутила. Модель — непростое дело и отнимает уйму сил. Всё проще. Я здесь успокаиваюсь в тишине и сосновом воздухе — это моя «змейка на солнышке». Ты, конечно, тоже заметил, как благотворно влияет на нервы лес. Встретиться тут — дело случая. Встретиться у некрополя — дело закономерности. А раз я знала, что с тобой происходит и где ты обязательно найдёшься, то загодя попросила Нюсю достать кое-что из архива. Потому что хотела объясниться. Иногда для организации совпадения нужен не магический дар, а наблюдательность, своевременный анализ информации и толковый помощник. Ещё вопросы?

Он молча и отрицательно мотнул головой, только взгляд стал неприятным. Отсутствующим. И какое право я имею орать на него и учить жизни... заменяя бабушку? Наставницу? Мне же самой у него учиться и учиться... всему.

— Извини, — я ткнулась лбом в его плечо и сбивчиво пообещала: — я больше не буду...

— Чего не будешь? — сухо поинтересовался Илья.

— Всё не буду, — я отстранилась и нерешительно, но честно посмотрела на приятеля. — Врать не буду близким людям. Манипулировать не буду. Я даром поклялась. Тогда, в катакомбах. А если перестанешь подозревать — то и орать не буду. Я никогда не лгала просто так, это всегда было частью замысла и глобальной постановки. А сейчас у меня ничего нет. Дела закончились, цели достигнуты... Маски и роли бессмысленны, — заключила устало и посмотрела на приятеля: — Продолжим?

Он одобрительно хмыкнул, улыбнулся и повторил:

— Значит, договор? А как же знаменитое инфополе? И клятва?

— Клятва кончилась вместе с безымянными, — с облегчением сообщила я. — А здешнее инфополе сейчас полностью закрывает «орел». Всё можно. И — да, Договор — именно так, с большой буквы... Его долго обговаривали, о нём долго спорили, а потом ещё дольше создавали. Записи кровью, тонны заклятий с обеих сторон. Всего было создано два Договора: один для ведьм, второй — для наблюдателей.

Мы вернулись, и я осторожно обустроилась в своём «гнезде». Прислонилась к сосне той частью плеча, которую не затрагивали клятвы и ожоги, и достала из рюкзака кожаный мешочек. Илья сел рядом, огляделся, заметил только хвою да шишки и сосредоточился на моём рассказе.

— Вот так, — я достала камешек, — выглядит тот Договор, который хранит центральный Круг.

Камешек взлетел в воздух, и перед нами повис старинный талмуд в потрёпанном чёрном переплёте толщиной с три «Советские энциклопедии».

— Какой-то он... — приятель присмотрелся. — Хилый. Скромный.

Я одобрительно улыбнулась и достала второй камешек:

— А вот этот я нашла в головном архиве наблюдателей.

Илья аж на ноги вскочил, когда увидел изображение, и присвистнул:

— Ого...

Наблюдательский был больше ведьмовского ровно в четыре раза, как в толщину, так и длину. Гигантский, неподъёмный, в чёрном переплете и с чёрными же языками многочисленных закладок.

— Твой вывод? — я отложила мешочек.

— Подделка, — мой собеседник уверенно показал на ведьмовской вариант. — Но как?..

Я переплела первые ремешки второго амулета и негромко спросила:

— Помнишь про бесову тюрьму? А знаешь, что она вылезала из мёртвого мира каждые сто шестьдесят лет, уничтожая город? В одно из таких «пришествий» — вроде как — был уничтожен архив, где хранился Договор ведьм. Старый-древний подземный архив, в который сотню лет никто не заглядывал, кроме пары замшелых хранительниц да Верховной Круга.

— Вроде как? — задумчиво повторил он, потирая подбородок.

— Конечно, наблюдатели постарались под шумок. Заслали туда своих ведьм, но те столкнусь с одной проблемой, — я закончила первый ряд и размяла пальцы: — Договор исчез. Его забрала Вещая видящая — к себе, в своё святилище в тонком мире. И вынимать запретила. До поры до времени. А он был последним. Последним стародавним экземпляром.

— Ты знала? — Илья сел напротив меня, скрестив ноги.

— Нет. Узнала лишь, когда наткнулась на наблюдательский вариант. Как водится, случайно. Бродила, искала записи о дарах — и увидела. Но сначала даже не поняла, что это такое. Нас же воспитывала на фальшивой версии. Ясно дело, когда Круг разгрёб завалы, расчистил уцелевшие помещения и обнаружил пропажу, то затребовал копию. И получил. Но тех, кто был в курсе настоящего Договора, не осталось — все погибли, запирая тюрьму в мёртвом мире. И, думается, не без наблюдательской «поддержки». Ведьмы получили то, что получили. За глупость и недальновидность, — признала со вздохом.

— Как теперь получили наблюдатели? — он улыбнулся. — Но ты же вроде говорила, что модель исключает кражу. Утащить можно — но ненадолго.

— Нам и этого хватило, — я подмигнула. — Во времена стародавних территорию ведьм связывало огромное пространственно-временное кольцо — эдакий вариант телепорта. Зашёл в кольцо в Москве — и вышёл на Дальнем Востоке, не потеряв ни секунды времени. Во время охоты ведьмы его разрушили, но ошметки остались — преимущественно в горах.

— Урал... — понял Илья.

— Да. Мы давно о них знали, но не использовали. Пока твоя бабушка не предложила сделать из осколков новую вещь — мини-кольцо, замкнутую пространственно-временную систему. И огрызки собрали, «сшили», «проштопали». И использовали как держатель. В них полно силы стародавних, а она — не чета нашей. Мы порепетировали на других архивных документах — во избежание прокола я брала их с маминого разрешения из архивов Круга, — и кольцо держало. И тогда я стащила наблюдательский Договор.

— И на десять лет прекратились убийства ведьм с даром? — он проницательно прищурился.

— И это тоже, — я кивнула. — Наблюдатели хватились и поняли, что в любой момент их могут ткнуть носом в старые грехи — и потребовать пересмотра Договора. А нагрешили они достаточно. Но это один момент, — я подтянула рюкзак и достала термос с чаем. — Второй — магия. В Договор ведьм были вышиты заклятья... соблюдения, направленные на наблюдателей. Если они что-то нарушали, то Договор сдавал их с потрохами. А если Договор нарушала ведьма — её сдавал Договор наблюдателей. Однако касалось это только ведьм Круга — тех, кто имел печать Круга на ладони. Знаешь о нём? Это не только символ принадлежности. Исстари это ключ-клятва: ключ, отпирающий Договор ведьм для работы с законами; клятва, связывающая ведьму обещаниями соблюдения. И таким же ключом-клятвой, впечатанным в кожу на ладони, исстари связаны наблюдатели.

Я глотнула чаю и продолжила:

 — Отступницы давно научились знак принадлежности... затыкать. Перекрывать. Пара новых клятв, несколько ритуалов — и сила знака засыпала, не тревожа ни наблюдателей, ни остатки нашей совести. А кражей Договора мы развязали руки ведьмам Круга, чтобы они помогли нам: скрывая нас, добывая информацию, обустраивая площадки для работы отступниц в мире. В кольце наблюдательский Договор не действовал, как не действовал и тот, что находится у Вещей видящей вне нашего мира.

— Получается... — Илья запнулся.

— Она шиш признается, — я кивнула, — но я с тобой согласна. Вещая видящая, конечно, спасала уникальный реликт... но когда спасла и увидела, что начали творить освободившиеся от карающих заклятий наблюдатели... Наставница просто решила Договор не возвращать. Чтобы позволить им как можно больше нагрешить, а потом как прижать... Она же вещая. Она же видит. Она положила многих ведьм на жертвенный алтарь, чтобы дать свободу будущим поколениям. Мёртвая стародавняя — что с неё взять...

Снова глотнув чаю, я протянула Илюхе термос. Он автоматически взял, но пить не спешил, глядя в одну точку над моим плечом, — снова прифигел.

— Жизнь ведьмы — в среднем всего-то сто пятьдесят лет, а жизнь магии в ведьмах — тысячелетия, — дополнила я негромко, зябко кутаясь в куртку. — Ясно же, что ценнее. Свобода — от поддельных законов, от неравенства и несправедливости. И свобода законная, подкреплённая двусторонними договорённостями. Ведьмы, Илюх, нынче делятся на два лагеря. Одни ценят свою жизнь — и они ушли в отступничество. Вторые ценят стародавние клятвы и древние обещания помогать людям и нечисти — и они находятся в Кругу. Но многие отступники готовы вернуться в Круг и помогать тем, кто нуждается в нашей силе, если нас оставят в покое. Если средневековая охота на ведьм наконец закончится.

Приятель задумчиво кивнул. Я, давая ему время усвоить информацию, выпила зелье, убрала иллюзии Договоров, прикрыла глаза и просто дышала сосновым ветром, слушала шуршаще-щебечущую тишину и всем своим существом вбирала покой. Пока он ещё есть.

— В памяти безымянных вы искали доказательства многолетней охоты, так? — Илья опустил термос и посмотрел на меня. — А мумии зачем? Для заклинателей?

— Нет, — я снова взялась за плетение. — Безымянные же спрятались. Никаких открытых убийств и демонстрации силы, никаких нарушений. И внезапные шаги навстречу: наблюдатели число тёмных ведьм в Кругах увеличили и Пламя Верховных, извлечённое из бесовой тюрьмы, безропотно отдали, палачам внезапно договор пересмотрели... Но дед Назар, много лет изучающий безымянных, сделал вывод, что они всё-таки убивали, но по-тихому, своих. Тогда некоторые отступницы «сдались», чтобы успеть спасти как можно больше «одарённых». А когда практически все наблюдательские ведьмы оказались в приюте, безымянные пошли по наши души, но тоже очень тихо.

Я отложила заготовку и взялась за трость. Илюха сразу встал и подал мне руку.

— Спасибо... В общем, мумии — это спонтанная провокация. Мы решили попробовать и дать безымянным понять, что раз один из них убивает, то остальным тоже можно. И они повелись. Видимо, прав дедушка — прямого приказа остановиться не было. Было лишь пожелание не палиться. И так, на мумии, мы выманили почти всех исполнителей. Ну и на «реликварий».

— О, — он закатил глаза. — Я тебе его ещё припомню...

— Не надо, — немедленно отозвалась я, — склерозом не страдаю. Девичьей памятью — тоже. Обещала катакомбы — будут. Погоди, как только Анатоль Михайлович даст добро...

Приятель глянул на меня иронично, но развивать тему не стал. Он понял, что я поняла, но... Пока не всё рассказала — мир-дружба-жвачка. А после...

— В общем, — подытожила я, неловко ковыляя по неровной земле, — мы выжидаем. Ультиматум выдвинут, часть обвинений предъявлена... Наблюдатели, конечно, ушли в глухой отказ, но деваться им некуда. Они нарушили самое главное условие: прекратить и ни в коем случае не возобновлять охоту.

— А если сумасшедшие отступницы? Те, которые умеют блокировать знак Круга и обманывать наблюдательский Договор?

— Ведьма принадлежит Кругу — так гласит Договор. Любая ведьма. Наблюдатели должны только наблюдать. Собирать информацию и доказательства, проверять их, собирать новые, причём относительно честными средствами — то бишь никаких пыток, запугиваний, шантажа. А когда информации довольно — в Круг к Верховной. Показать, обосновать и — обрати внимание! — после её согласия с подписью брать нарушительницу. И при этом рядом должна находиться ведьма из Круга. И доставлять — только в Круг. И допрашивать — только там и в присутствии Верховных или её «рук». Если казнь — приглашается палач, если заключение — ведьму отдают наблюдателям, но любая ведьма Круга имеет право прийти и проверить, жива ли нарушительница, не замучена ли и так далее, — я остановилась передохнуть и прислонилась к сосне. — Вот какой должна была быть система.

— А если нарушительница — Верховная? — спросил Илья с интересом.

— Её судят коллеги — Верховные ведьмы соседних Кругов плюс новоназначенная, — пояснила я. — Никаких «внутренних дел наблюдателей», даже если ведьма убила наблюдателя, нет и быть не должно. И, кстати, закабалять ведьм они тоже права не имеют. Ведьмы при наблюдателях должны были быть отделом... вроде как у людей по связям с общественностью. Перемычкой между Кругом и наблюдателями, решающей с опорой на Договор сложные моменты. И работа — исключительно добровольная. Те, кто продался во времена охоты, — это их проблемы, но в обоих Договорах чётко прописано, что максимальный срок продавшихся — три поколения. Три, Илюх, понимаешь. А что мы имеем? Бабушка Степанида обмолвилась, что у нее в договоре стоит формулировка «Пока жив род». То бишь вечность.

— М-да-м...

— И что тут ещё скажешь... — я грустно улыбнулась. — И это я закончила свою работу по сбору доказательств. А кабинетные войны за новые Договоры — да с заклинателями, да с нечистью — будут тянуться очень долго. В старом Договоре нам тоже не всё нравится — упущенные знания, которыми пожертвовали стародавние, численность тёмных ведьм в Кругу, глупый запрет на произвольную смену сферы силы и «смешанку», контроль над экспериментами, при котором мы вынуждены цепляться за известное прошлое, чтобы случайно не изобрести что-либо... тёмное и опасное.

— А ты чем займёшься?

— Высплюсь, — я поджала губы. — Вы, вредители, не оставили мне выбора. Так бы заперла проклятье палача в прежней «клетке» — да под личиной на дебаты, чтобы в курсе быть, а вы...

— О, мы действовали исключительно по приказу Верховной ведьмы Круга, — Илья сделал невинные глаза.

— Не ври, — проворчала я.

— Значит, тебе можно, а мне нельзя? — он ухмыльнулся.

И всё — абсолютно всё — в резкой смене его настроения не понравилось... Да, грешна, но если посмотреть на ситуацию повнимательнее и копнуть поглубже...

Я переступила с ноги на ногу и обратно, собралась с духом и жёстко сказала:

— Илюх, давай-ка расставим все точки над «ё», раз и навсегда. Согласен?

— Как? — приятель заинтересованно поднял брови.

Я оперлась о сосну, перехватила трость и подняла её на уровень глаз:

— Что ты видишь? Отвечай быстро и не раздумывая.

— Трость, — последовал предсказуемый и недоумённый ответ.

— А что ты о ней знаешь? — я смотрела не мигая.

Понимание в Илюхиных глазах появилось сразу.

— Большинство людей, — сухо поведала я, опуская трость, — видят одно, знают другое, а получают, совмещая первое и второе, вообще третье, как правило основанное на фантазиях, желаниях, мечтах и комплексах. Вот ты увидел профессиональную обманщицу в работе, и твоей голове занозой засело — не доверять, опять соврёт, опять подставит, опять... Но ведь в конечном-то итоге ты получил то, зачем пришёл: знания о безымянных, доказательства непричастности заклинателей и много других полезных сведений и навыков, включая рассмотренную мною «белку» и способ с нею сжиться. Поделились бы ведьмы с заклинателями моей информацией? Не факт. Заклинатели получили голос — и авторитет — за наш счёт. Я отдала тебе то, что мы могли бы использовать для себя. И ничего другого ты не просил, и я ничего тебе не обещала. Вспомни, с какой проблемой ты прискакал ко мне, имея в багажнике мумию, и поправь, если я не права.

Ответом мне был предсказуемый Удавкин взгляд и поджатые губы.

— Короче, — я устало тряхнула головой, — если отбросить столь болезненные для тебя морально-этические аспекты, я не подвела и не предала. И помогла, чем смогла, и сдержала обещание. В первую очередь я делала свою работу — и теперь ты всё о ней знаешь. И просто помочь у меня не было ни времени свободного, ни пространства. Отнесись с пониманием. Или не относись. Никак. Только не доставай больше.

Удавкин взгляд стал внимательнее, и впервые я заподозрила, что наставница так смотрела, не наказывая, нет. А понимая. И замышляя.

— Если отбросить морально-этическое... — повторил Илья задумчиво. — Мёртвая стародавняя — что с неё взять... Жизнь ведьмы — всего-то сто пятьдесят лет, а жизнь магии в ведьмах — тысячелетия, и ясно же, что ценнее... И помогла, чем смогла, и сдержала обещание...

А меня вдруг накрыло забытым за ненадобностью ощущением прибоя. Илюха повторял за мной фразы, вырывая их из контекста и выстраивая в другой смысловой конструкции, и каждая следующая накатывала волной тревожности. Он же поймёт, если уже не понял — я ведь много поводов давала, врать на два фронта получалось не очень... И вырвет с корнем, а мне пока не за что держаться, кроме прошлого и...

— Не трогай!.. — прошипела я, дёрнувшись, но удрать не успела.

— Не трону, — пообещал он, прижав меня к сосне. — Не тебя.

И меня накрыло. Сначала — плотной темнотой, потом — всё тем же ледяным «прибоем». А потом как «прибило»... Скрутило по рукам и ногам, вышибло из лёгких воздух — и вместе с ним гнилым зубом без анестезии выдрало... меня. Частичку меня. Ту, что я создавала специально для безымянных. Ту, что наполовину опустошила, оглушая в некрополе «ворона» — куда я сливала боль и страхи, чем прикрывалась, как щитом, от простых человеческих потребностей и слабостей, откуда черпала силы и... И от ощущения слабости и болезненной пустоты я едва не завыла в голос. Но он пропал. Остались только слёзы. Молчаливые, безостановочные и старые-старые, запрятанные так далеко и глубоко, что...

— Прости, — хриплый Илюхин голос доносился издалека, из другого мира. — Извини, Эф. Нельзя жить с одержимостью. И не говори, что больше у тебя ничего нет. У тебя же такая семья... для начала. А одержимость тебя убьёт — физическим истощением точно. А я всё голову ломал, на чём ты живешь — ни черта не ешь, ни фига не спишь... Или тебя убьют как бешеную собаку, если одержимость вырвется за пределы твоего контроля. Извини. С ней ты жить не будешь. И прости, что сейчас и... вот так. Вспомнишь об «угле» — вернёшь ему силу — и до тебя будет не добраться никому. Извини.

Мне ему ответить было нечем. Вернее... Для этого следовало вернуться обратно, в себя, но не получалось. Я отчаянно цеплялась за далёкий извиняющийся голос, чтобы не утонуть в окружающем мраке, а на большее меня не хватало.

— Парень, ты хоть понимаешь, почему жив-то остался? — поддержал мои попытки второй голос, в котором я безошибочно опознала деда Назара.

— Моя бабушка — мудрейшая женщина, — виноватый голос приятеля стал сухим и собранным. — Стребовала обещание беречь меня — и оно бережёт. Кстати, выжигание «угля» тоже спасает от одержимости. Отрезает фантом от питания силой и сохраняет разум даже на грани безумия. И точно лишает его возможности убить кого-то, спасая себя. Да, Эф?

— И это тоже, — дед Назар улыбнулся. — Деля ничего не делает по одной причине. Она с детства слишком ленива, чтобы шевелиться или рисковать ради всего-то одного результата. Верно, внучка? А теперь отдай. Отдай, говорю. Или положи. Осторожнее. Мозги ей вправлю. Видишь, не в себе девочка.

И мне душевно дали подзатыльник. И второй. И третий. А на четвёртом я очнулась. Уставилась на две расплывающиеся и оттого кажущиеся совершенно одинаковыми физиономии и прошипела:

— Убью!..

— Вставай, — усмехнулся дед Назар. — Я обожаю твою технику. Видел? Десять ударов за десять секунд! — он восхищённо цокнул языком. — Сейчас так никто не умеет — это древняя и уникальная методика стародавних. Но боюсь, Аделинка, год-другой к работе ты будешь непригодная.

Я вдохнула-выдохнула и пробормотала:

— Но ты же меня вылечишь?..

— Это даже не обсуждается, — бодро отозвался дед и ласково ущипнул меня за щёку. — Мозги вправим, расслоившуюся душу соберём, поплывшую личность настроим... Не волнуйся. А ты думал, Илюша, одержимость — это выдрал и всё? Нет, это подселившегося выгнал — и всё. А она как ведьма души фантом с одержимостью сама сотворила. Из себя. Из сильных своих качеств и больных эмоций. Накопила и заполировала заклятьями, слив в фантом всё самое нехорошее и сотворив из него подобие трости — для поддержки травмированного духа. И сделала это после палача. Понимала, что в любой момент может сорваться или сломаться. Боялась подвести и рискнула последним.

— Деда!.. — слабо возмутилась я, зажмуриваясь.

— А почему фантом не видно? — профессионально заинтересовался Илья. — Ни тени, ни надрезов, ни «прищепок» или «зажимов»...

— Маскировочная иллюзия, — охотно отозвался дед. — Потом расскажу. Отдельно. Кстати, внук. Не злишься? Нет? Ну, здравствуй.

Послышался звук рукопожатия. Я снова открыла глаза, увидев вместо физиономий тёмную шуршащую массу сосновых веток на фоне сумеречно-закатного неба. А рядом уже тёк ручейком тихий и неспешный разговор. Я осторожно шевельнулась, приподнимаясь на локтях, и осознала невероятную вещь — у меня ничего не болит. Впервые за почти тридцать лет работы.

— Как спина? — Илюха сидел рядом, опершись локтями о колени, и не сводил с меня настороженных глаз.

— Никак... — я не могла поверить. — Вообще...

— Фантомная боль, — пояснил он, и я заметила, как крепко приятель сжимает в замке подрагивающие руки. — Ты слишком к ней привыкла и пряталась, как за щитом, усиливая слабое и делая несуществующее реальным. Извини, Эф... но всё.

— Точно убьёт, и клятву ради этого сломает... — крякнул дед Назар. — И трость отнял, и раковинку любимую устричную...

Я села, нащупала рюкзак и не глядя достала из кармана горсть «консервов».

— Деля... — в низком голосе деда зазвучала скрытая угроза.

— Да ну вас нафиг, — огрызнулась я. — У меня на этот фантом столько полезных навыков завязано было... Эскулапы, мать вашу...

— Деля! — и его голос стал укоризненно-весёлым.

— Здесь никого нет? — я встала, привалилась к сосне и расплавила в ладони амулеты, впитывая их силу и насыщая прижжённый «уголь». — Точно? Даже белок? И это я не про твоего другана, Илюх, нет. Это чтоб зверька случайного не зашибить. Кстати, а фантом-то где?

Илья молча указал на флакон «сонного царства», торчащий из мелкого кармашка рюкзака. И есть в этом что-то от очередного бумеранга, да... Я подняла голову, прищурилась на сосну и на выдохе выдала короткую «очередь» из цепочки развоплощающих заклятий. Вместо десяти их оказалось двенадцать, но в лучшие годы меня легко хватало на двадцать с гаком. И сейчас хватило.

От сосны не осталось даже пепла и пенька, просто пустое место. Я вдохнула-выдохнула, встряхнула руки и устало села, ощущая мелкую внутреннюю дрожь — забытый признак неуверенности. Завтра же продолжить, чтобы навык не «уплыл» в зелье вместе с фантомом... А лучше — сегодня же после ужина повторить пару раз.

— Дорогая внучка, — голос деда стал ласковым и приторным до подозрительности, — ты попала.

— Куда? — встревожилась я устало.

— Эф, а ты взрослого беса за сколько положишь? — вмешался Илья.

— Если не почует, то так и положу, заклятий за восемь-десять, — проворчала я, растирая ладони, и обернулась к деду: — так ты о чём?

— О нём, — дед Назар кивнул на Илюху. — Он теперь от тебя не отстанет по гроб жизни. Уникальная подстраховка, экспериментируй — не хочу, да, Илюша? И подопытных можно не опасаться. Если руки попросишь...

Приятель аж подскочил:

— Назар Назарович, позвольте...

— Да, — расплылся в благосклонной улыбке дед. — Меняю на твою уникальную технологию.

— Это что за средневековье? — возмутилась я. — Что за торг за моей спиной? Брейтесь оба!

«Оба» дружно засмеялись.

— К сожалению, внучка права, — дед Назар пододвинулся и обнял меня за плечи. — Я согласился. Дальше — сам, благо, кровь упрямая. И сядь, не маячь, — и его голос посерьёзнел. — Хорошо с вами, но я по делу.

— Что решили? — я повернулась. — Что-то же решили?

— Пересматривать Договор не будем, — он предупредительно сжал моё плечо, — только дополнять. Но вопрос ведьм с даром закрыли. Положительно. Дар официально признан... скажем так, тринадцатой сферой силы. То, что прежде его никак нигде не обозначили, — большое упущение стародавних. Они считали дар естественным природным явлением и не понимали его опасности. И чрезмерной привлекательности для некоторых... особей. Теперь дар признан, Деля. Но первое время присмотр за ним будет особый.

А дальше дед, заправившись остатками чая, как и подобает нормальному политику, ударился в пространные речи о том, как хорошо мы будем жить, если. Напряжённо анализируя каждую его фразу, я вывела для себя несколько коротких резюме.

Пламя стародавних, дары и прочие проявления силы ведьмы принадлежат собственно ведьмам и Кругам — со всеми вытекающими. То бишь кто владеет, тот и отвечает. И несёт ответственность — и перед тем, в ком отмечено «проявление», и перед общественностью. И Кругам ещё предстоит собраться и как следует обсудить всё, что много лет замалчивалось и приравнивалось к опасным «странностям».

«Смешанку» не разрешат, одновременное владение несколькими сферами силы — тоже. Ибо главное украшение женщины — это скромность. Произвольную смену сферы силы разрешат и даже знания вернут (будто бы у нас их нет, да), но лишь для ведьм с даром типа Анюты, которым жизненно необходимо наставничество — и жёсткий контроль мёртвой стародавней.

Договоры с подневольными ведьмами наблюдатели аннулируют, даже с палачами. Последних слезно просили остаться в структуре, но девочки гордо показали дулю и попросились в Круг. Лишь бабка Степанида «милостиво» согласилась остаться, если ей лично разрешат немедленно казнить бывшего главу и некоторых членов Совета, отдавших приказы об истреблении, как преступников. Юмора бабушки никто не понял и не оценил. Однако договорились, что безумных отступников ловить все-таки надо вместе. Но по фэн-шую. И, ясно дело, Круги задвинули гордые слова о «предателях» куда подальше и приняли новичков. Но ничто не забыто — и об этом тоже ещё будет отдельный разговор.

Головы тех, кто знал о содержимом Договоров, но гнул свою линию, полетели, а остальных предупредили, что незнание законов не освобождает от ответственности. Привыкать наблюдатели будут долго, трудно... как и мы. Москва не сразу строилась — и до сих пор строится... Но ведь построилась и стала столицей самой большой в мире страны. И мы постепенно «построимся» — и подстроимся, договорившись. И это самое главное — чтобы мы наконец научились договариваться на равных правах, с помощью правды и цивилизованных аргументов, а не молчаливого истребления неугодных.

Тёмных ведьм будет больше. Как объяснил дед Назар, даже если в Кругу тёмных будет двадцать-тридцать человек, нечисти их сил едва хватит, чтобы, опять же, питаться. Какой-то умник рассчитал, сколько нечисти на квадратный километр тёмных ведьм нужен, чтобы «яйца» набрались сил и «вылупились», и вышло, что тёмных должно быть под пятьсот на одну особь, с нашим-то нынешним потенциалом. А ведьм всего в одном Кругу слегка за сотню, даже с палачами, даже с присоединившимся отступницами. И не факт, что получится «вылупиться» — форма-то за века застыла и закрепилась.

Кажется, время стародавней нечисти ушло безвозвратно, сменившись временем многочисленных рас нелюдей. И, надеюсь, заклинатели с Гюрзой поднимут тему нечисти из схрона — той, которая безопасна для людей, которая может и хочет приносить пользу. Те же «орлы» и «медведи», по слухам, угодили в схрон лишь потому, что не согласились с политикой партии — отказались истреблять неугодную нечисть в обмен на патенты. Восстанавливать справедливость — так восстанавливать.

— Как-как? — весело переспросил Илья. — Тёмных ведьм на квадратный километр нечисти или?..

— Смейся-смейся над старым человеком, — беззлобно проворчал дед, которому едва перевалило за сто, а выглядел он при этом слегка за сорок. — Поди ты тот самый умник? Я так и знал... Отвали со своими поправками. Отвали, сказал! А будешь ржать — не скажу, как иллюзорных дух от истинной души отличать, понял? Каждому своё. Так, о чем это я?..

— Нечисть, — поднял свою любимую тему приятель.

Заклинателям и Гюрзе, которой я рассказала всё о неосуществимых планах стародавних, очень понравилась мысль единой головы, которая владеет источниками силы и с их помощью бдит за всеми своими «составляющими», то бишь за вверенным народом. И наблюдать за одним проще, и со стороны головы контроль будет серьёзным и жёстким — иначе отберут и власть, и источники. Оные решили вернуть самым достойным, умным и воспитанным. Готовым. Которые, ясно дело, живо сформируют свою структуру вроде Круга или заклинательской общины и потребуют добавить к обязанностям ещё и права.

Плюс идут суровые дебаты по «бабочкам» в плющах и прочим подселённым. Если есть шанс сохранить особь, да с пользой для общества, да с её согласия — почему нет? Заклинатели готовы заняться этим отдельным образом. Они, получив голос и свой Договор, вообще развили бурную деятельность по обустройству мира. И то-то будет, когда Илюха решится обнародовать свои эксперименты, и заклинательские ряды пополнятся... Они станут реальной силой.

— Есть даже мысль вручить нечисти Договоры на хранение, — добавил дед Назар. — Деля, ты бы проскочила своими тропами вероятности мимо наших замечательных «богомолов»?

— Теперь уже не проверить, — я качнула головой. — А как они считают?

— Что шиш, — ухмыльнулся дед. — Что они и не таких умельцев ловили. И готовы охранять ведьмовской Договор. За одну лишь свою ведьму, заметь.

— Это выход, — заметила я. — А... я?

— Ты... — он вздохнул и крепче обнял меня. — Любишь же ты трудные вопросы задавать... Сложно с тобой. Половина наблюдателей требует твоей выдачи и казни, вторая половина делится нас, молчаливых родственников, и тех, кто стесняется, но мысленно согласен с первой половиной. Нюся, Василина Дмитриевна — те, кто не засветился или не нагадил чрезмерно, — возвращаются в Круг. С вопросами и через проверку, с клятвами о неразглашении некоторых опасных знаний, — но всё же. А ты... — он вздохнул. — Честно скажу, Деля, у тебя только один вариант покинуть приют легально.

— Учить? — я сморщилась.

— Заботиться о ведьмах с даром, — внушительно сказал дед Назар, — почувствуй разницу и не кривись. Вас, взрослых и опытных, всего ничего — ты да Василина да выводок палачей.

— И трое из наших старших, — вредно напомнила я.

— А девочек сколько? — напомнил ответно дед, сжав моё плечо. — А сколько ещё будет? И сколько их будет таких, как ты в юности, когда крышу срывало? Тебя как Эфу согласны оставить в живых лишь на таких условиях — полноценная и общественно полезная работа плюс проверка плюс результат. Положительный. Но я бы, конечно, тебя к себе забрал.

— Нет, — отрезала я. — И даже никаких связей с общественностью. Моё место в Кругу. Я даже «уголь» согласна опять выжечь, но я хочу вернуться. Домой.

— Твоя «ящерица» под запретом, — сообщил он осторожно.

— Ну и что? — я фыркнула. — Подумаю. Посоветуюсь с Вещей видящей, — и искоса глянула на Илью, — или с одним предприимчивым шаманом.

— Есть вариант, — немедленно отозвался оный.

Я спрятала улыбку. Ещё бы не было... умник.

— Берегись, Деля, — дед шумно вздохнул. — Тебя-Эфу в покое не оставят никогда. Наблюдатели злопамятны. Тебе будут мешать. Тебя будут провоцировать. Ты нажила слишком много врагов.

Я глянула на тёмное небо, достала из рюкзака первый попавшийся артефакт, впитала его силу и запалила костёр — светло-золотой, неопасный для леса, тёплый. Согревающий уставшую душу замученного долгими дорогами странника.

— Значит, решено. Эфа умрёт, как когда-то умерла Аделина, — сказала я спокойно. — Я вернусь под своей внешностью и с прежней сферой силы. Аделина, инсценировав свою смерть, сбежала, когда проснулся дар, и всё время просидела в приюте, обучаясь у Вещей видящей. И наставница обнулит мой энергетический фон так, что не зацепишься. И всё. Кто поверит — тот дурак. Кто не поверит — тот пусть сначала докажет. А уж хвосты подчищать мы умеем лучше других, не то бы не выжили в наблюдательском террариуме. Кто-нибудь вообще связывал отступницу Эфу и трагически погибшую приёмную дочь Верховной?

— Насколько я знаю, нет, — нахмурился дед Назар. — Андрей припрятал твои старые анализы, пока личность Эфы искали среди пропавших без вести и прочих подозрительных, «определив» тебя по новым в дочери некой отступницы, убитой безымянными. Нюся нашла в некрополе подходящую пару из неопознанных — мать и дочь, без заклинательского изгнания, просто убитые... Так в деле и записали.

— Знаю, — я кивнула. — Я всегда хотела вернуться и готовилась к этому. И дело Эфы закроют, а её мумию найдут среди неопознанных, которых мы, ясно дело, выдадим Кругу и наблюдателям на опознание. А мне опять придётся играть. И я сыграю, — я улыбнулась. — Это я умею. Надо только чтобы бабушка Степанида защиту палача подправила. Я же хранитель секретов Вещей видящей. Мне не показалась, будто ты сказал, что мы, ведьмы с даром, имеем право на защиту мысли и памяти?

— Имеете, — подтвердил дедушка, — на обычную, чтобы любопытные не лезли. Но, да, хранители секретов наставниц — особый разговор. Я подниму через одного своего знакомого эту тему. Утвердим вам защиту палача.

— Сам-то ты, конечно, не выступаешь? — я ухмыльнулась.

— Упаси Боже, — ответно усмехнулся дед Назар. — Я же в кресло главы мечу. Мне не следует поддерживать неугодных, даже если они тысячу раз правы. Мировоззрение изменить — это не пару законов переписать. Не одно поколение вырастить придётся, прежде чем получатся те, кто будет работать с опорой на Договор и без предрассудков. Нет, чтобы пробить непопулярную идею, я использую активистов-энтузиастов. Сливаю им наработки через десятые руки, а они вещают. А я молчу и грозно хмурюсь, но почти всегда меня вынуждают согласиться — да, Договор нарушен, да, виноваты, да, исправимся, да... Я людей и почву долго готовил. И под кресло хороший подкоп прорыл. Теперь я то киваю, то хмурюсь. И жду.

Илюха, пока мы с дедом обсуждали насущное, сидел напротив нас, через костёр, и молча внимал. А я посматривала на него и понимала — недооценила. Очень. И получила за это очередным бумерангом. И дай, дар, последним. Устала отбиваться. Хочу просто... жить.

Стемнело. Уютно и по-домашнему мерцал костерок. В сосновых макушках гулял тёплый ветер, играя на тяжёлых хвойных лапах как на струнах, наполняя лес таинственными шорохами и шепотками. А когда мы замолчали, со стороны приюта донеслись громкие голоса гуляющих — обсуждали новости, не верили, переспрашивали... Боялись. Все боялись поверить и вернуться. И не знаю, как Нюся сможет перешагнуть через свой страх и доверить этому изменчивому миру свою странную дочку... Знаю лишь, что я в этот момент буду рядом с Русей. Я обещала.

А Нюся, встретив и накормив гостей, всё-таки вспомнила об обещании забрать меня к ужину и примчалась, запыхавшись.

— Деда! — обрадовалась она так искреннее, что я заподозрила однозначное: сразу по прибытию дед Назар отправился искать меня, минуя других членов семьи. — Привет!

— Ну здравствуй, хвостик, — дед улыбнулся, неохотно выпустил меня из рук и встал. — Пора? Жаль. Сидел бы и сидел...

— Ужин! — напомнила Нюся и хлопнула по метле.

— Полетели, — он взгромоздился позади внучки. — Что на ужин-то?

— Но...

— Полетели, — повторил дед и добавил громким шёпотом: — поговорить надо. По Русланке. Делю потом заберёшь, полчаса погоды не сделают.

Подлый ход, но действенный. Сестра бросила на меня беспомощный взгляд, я кивнула, и они улетели. А мы остались. Как сидели, друг напротив друга, через костёр. Я по уши в одеяле, Илюха, рассеянно ломающий длинные хвоинки.

Я ожидала молчания, но он сразу же, едва наши скрылись из виду, поднял голову и нерешительно спросил:

— Не злишься?

— Нет, — я поправила одеяло. — Это всего лишь... форма. Костюм. Работа закончена, и он больше не нужен.

Надеюсь...

— Зачем? — Илюха пытливо смотрел на меня через костёр.

— Я поняла, что... не подхожу, — я передёрнула плечами. — Слишком авантюрна для такой работы. Мне не хватало терпения, постоянства, усидчивости, внимательности... и снова терпения. Бесконечного и многолетнего. Я была слишком импульсивной и ветреной, поминутно меняющей направления — мысли, действия... начатого дела. Игра и процесс казались важнее результата. Фантом помогал терпеть. После встречи с палачом убегать, забываясь, в приключения не выходило... и я научилась сливать негатив в другое место. И с опорой на него — на безэмоциональность и чистый разум — я наконец научилась моделировать. Теперь это... не нужно. Надеюсь. Нет, не злюсь. Правда. Мне просто... страшно. Но всё равно — спасибо. Ты прав, нельзя жить с одержимостью. Пора учиться жить... с собой, — для начала.

И, кстати, пройтись тоже пора. Я нащупала трость, но больше по привычке. Это тоже часть старого образа, с которым пора прощаться — больно «ящерка» узнаваема.

Я осторожно встала, ежась на прохладном ветру, и Илюха, оглядевшись, поднял мою оброненную впопыхах куртку. И тогда и я решилась:

— А ты? Злишься?

— Не знаю, — он устало улыбнулся. — В последние дни случилось слишком много... всякого. Разного.

Я понимающе кивнула. Илья набросил куртку на мои плечи и добавил:

— Но привык я тебе за это время... чрезмерно. И не хочу больше с тобой расставаться. А Эфа ты или Аделина... неважно. Ты же не веришь в мою исключительную меркантильность и сдвиг по экспериментам?

— Вопрос вопросов — что ты такое, — хмыкнула я, зябко кутаясь в куртку. — Не хочешь — и не надо. Разберёмся. Не будь я ведьма души и воздуха, которым мы все дышим. Я тоже привыкла к тебе... чрезмерно.

Он обнял меня за плечи, и мы медленно побрели по шуршащей хвое.

Двадцать шагов от костерка — двадцать обратно... И, наверно, на сегодня с нас хватит. Вымотанные, выжатые, офигевшие, привыкающие... Да и отношения — штука очень хрупкая и шаткая. Совсем как мои модели возможного вероятного, когда одна неучтенная деталь ставит крест на сложнейшей и выпившей много сил конструкции. И сейчас эта неучтенная деталь — я сама. Нет. Никакой торопливости. Сначала... я вернусь.

Я вдохнула хвойный ветер, прислушалась к далеким гомонящим голосам и улыбнулась.

Жди, мир.

Мы возвращаемся.

Новосибирск,

7 апреля — 20 июня, 2019 г.