Глава 15

Лют крякнул.

Хмыкнул.

И тихо сказал:

— Если я его одолею…

Прозвучало как-то не слишком уверенно, что ли.

—…мне придется взять девушку в жены. В противном случае её род сочтет себя оскорбленным… а я…

Стужа обняла себя крепче и буркнула.

— Да не хочу я замуж! Я учиться хочу!

— Это дикость, — сказала я. — Это какая-то совершенно дикая дикость!

— Мы чтим старые обычаи, ведьма, — Буран, кажется, немного обиделся. — Некогда мой прапрапрадед вызвал на поединок самого князя Московского, и победил его, чтобы забрать его невесту.

Мда. А мнением самой невесты они, надо полагать, не слишком интересовались. И вправду, на кой оно надо-то?

— Я… — Лют окончательно растерялся.

Зато Зар, до того сидевший тихо, даже будто бы дремавший, как это умеют кошки делать, даже сидя, потянулся и заворчал.

Выпустил когти, пробуя асфальт на прочность.

Что сказать, не больно-то прочным он оказался… вон, этак куски выдерет. Это ж какую когтеточку ему дома ставить надо-то?

Он перетек на передние лапы. И рявкнул. Так, что подпрыгнули и я, и Стужа, и оба княжича.

— Э… это он чего? — уточнил Буран.

— Мой брат, — Мир, как обычно, умудрился возникнуть из ниоткуда. И выглядел не слишком довольным. — Насколько я понял, он бросает тебе вызов.

— Он? — Буран ткнул пальцем в рыся, который рядом с Бураном не казался таким уж грозным. — Серьезно?

Второй рявк был полон негодования.

— Он, — подтвердил Мир, хмурясь сильнее. — Он… слушай, может, сам скажешь?

А это уже почти заискивающе.

— Тебе ведь все одно в человека обращаться…

И так искушающе.

— Бой там начинать и все остальное…

— Ага, — согласился Буран. — Сражаться по обычаю будем, коль и вправду… хотя… я котов не больно люблю… вечно метят, пакостят… один мне в тапки нагадил!

Вот теперь выражение лица и морды у братьев стало одинаково возмущенным. А я подумала, что хорошему человек кот в тапки гадить не станет.

— В таком случае, наверное… — я попыталась отвлечь внимание, потому как оборотни пялились на Бурана, он сверлил взглядом рысей. — Надо что-то подготовить… площадку там… судей.

— Каких? — отвлекся Буран.

— Таких, которые подтвердят, что поединок имел место. И что прошел честно.

А то знаю я таких, сперва котиков недолюбливают, а потом кричат, что их обманули и все такое. Нет уж, если играть, то так, чтобы не переигрывать после.

— Разумно, — согласился Лют. — Девушка пока побудет нашей личной гостьей. Составит компанию моему деду.

— Не сбежит? — Буран чуть нахмурился. — А то потом опять ищи её…

— Не сбегу, — Стужа сложила руки на груди.

А Буран поинтересовался, ткнув пальцем в Зара.

— Ты ж понимаешь, что если чего, тебе за этого драного кошака идти. Будешь за ним лоток убирать.

Возмущенный мяв был ему ответом.

— Уж лучше с драным кошаком, чем с тем, кто за спиной сестру обхаживает. А потом с легкостью меняет её опять на невесту. Скажи, только честно, сколько бы я прожила после нашей свадьбы?

Буран не ответил.

Отвернулся.

— Тогда… не тяни, княжич.

— Часа, — вмешался Мир, — думаю, хватит, чтобы организовать все. Ограждение сдвинем. Людей оттесним. А места на площади хватит. Щиты?

— Поставлю, — Лют протянул руку Стуже. — Идем.

И мне тоже это сказал.

Добавил чуть тише:

— Яна, с тобой тоже поговорить хотят. По поводу картины.

Вот… не хватало головной боли-то.

— Мне уже начинать волноваться? — улыбка у меня получилась нервной.

— Уже? Поздно уже волноваться, — оптимистично ответил княжич. — Да и дед там будет.

Не успокоило. Вот совершенно.

Господин Поздняков, который и собирался поговорить со мной об искусстве, был человеком весьма объемным, причем большая часть этого объема приходилась на живот. Округлый, какой-то несуразно огромный, особенно по сравнению с вытянутой и чуть приплюснутой головой, тот возлежал на коленях. И серый не по погоде жаркий костюм лишь подчеркивал эту выдающуюся часть тела.

Господин Поздняков, точно опасаясь, что излишняя резкость повредит животу, двигался медленно и мягко, а для пущей надежности сцепил руки перед собой. Причем получалось, что ими он словно бы живот поддерживал.

— Доброго дня, — произнес он премрачно и поглядел на меня так, что мне бы раскаяться и усовеститься. Наверняка моя выходка оторвала господина Позднякова от дел важных и суеты не терпящих.

— Доброго дня, — вежливо ответила я, поняв, что ни раскаяния, ни угрызений совести не испытываю вот совершенно.

Взгляд у него мутный.

Нехороший взгляд.

И то, что при беседе присутствует князь, не может не радовать. Думаю, что не будь здесь князя, беседовали бы со мной совершенно иным тоном.

Вон, господин Поздняков на князя покосился. А тот слегка нахмурил брови.

— Госпожа…

— Ласточкина, — подсказала я. А то ж понятно, что человеку важному недосуг запоминать всяких там.

— Ласточкина, — повторила Поздняков медленно, явно пробуя имя на вкус. — Признаться… не ожидал… меня пригласили в качестве эксперта по магической составляющей, но ничего интересного… что может быть интересного на местечковых конкурсах живописи?

И скривился.

Мне даже обидно стало. Сразу и за всех. Девочки вон старались, а этот…

И князь услышал.

Запомнил.

Пусть виду не подал, но точно знаю — запомнил. У упырей память отличнейшая, как нам говорили.

— Извините, но я говорю, что думаю… и тут такое… такое… — мягкие ладошки чуть оторвались от живота. — Неожиданно. Да, да… весьма неожиданно… и любопытно. Кого вы собирались убить?

— Что? — мне показалось, что я ослышалась.

Но господин Поздняков спокойно, прежним, расслабленно-ленивым тоном повторил вопрос.

— Кого, госпожа Ласточкина, вы собирались убить своим творением?

— Никого.

— Но вы знали, что картина представляет опасность.

— Предполагала, — как-то разговор этот совсем не понравился.

— Тогда с какой целью написали её? Если не собирались никого убить?

— Ни с какой. То есть цель была одна. Участие в конкурсе. Я не умею рисовать. Совсем.

Он сделал вид, что не верит.

— И мне посоветовали взять особые краски, которые сами рисуют. Силой.

— Запечатление, — кивнул господин Поздняков, и три его подбородка собрались складочками под четвертым. — Весьма своеобразная методика… многие профаны от искусства полагают, что главное — точность. Но точность — это к фотографии. Истинный художник запечатлевает эмоции! Впечатления.

— Вот… мне сказали, что нужно представить что-то, что впечатлило.

— И вы представили себе… это?

Он махнул рукой, указав на картину. То есть на нечто, прикрытое тонким полотном, вроде даже тем, которое Маверик набросил.

— Да.

— Почему?

— Потому что! — рявкнула я, чувствуя, что теряю терпение. — Тот пейзаж меня ну очень впечатлил! И вообще… я художник! Я так вижу!

— Вы сами говорили, что не умеете рисовать. Так какой из вас художник? — поинтересовался Поздняков вкрадчиво.

— Не умела. А теперь вот научилась!

— То есть, вы планируете и дальше… рисовать?

И блеск в глазах. И ощущение, что я весьма близко подошла к чему-то… к границе? А за ней что? Лучше не проверять.

— Такое — нет, — врать не стоит. Сдается мне, что вранье он почует.

— А какое?

— Понятия не имею. Мне пока хватило этого эксперимента. Да и не факт, что картина действительно опасна. Может… может, я преувеличила. И вообще это же просто картина! Нарисованная! Проклятий я точно не накладывала.

Он кивал.

Кивал.

А потом произнес:

— Живопись бывает разной.

С намеком, который я совершенно точно не поняла.

— Простите?

— Живопись… живопись и музыка, любое искусство, если оно истинно, обращается не к разуму, но к душе. А душа хрупка и беспечна. Да… и потому существует особое искусство, которое может на душу повлиять. По-всякому, да… картины, которые сводят с ума. Музыка, пробуждающая ярость… многое, многое… знали бы вы, сколь изощрена фантазия человеческая, особенно в том, когда дело касается причинения вреда ближнему.

Тяжкий вздох.

— Князь поручился за вас.

— Спасибо.

— И ваша сознательность сыграла вам на пользу… похоже, вы и вправду… случайно?

Вопросительный взгляд.

— Случайно! — подхватила я радостно. — Совершенно случайно! И убивать никого не собиралась. И сводить с ума. И… просто так получилось.

У меня даже ладони вспотели.

Хотя я и вправду не специально.

— Вижу, вы понимаете всю серьезность… ситуации. И на будущее… я не буду просить вас давать неисполнимые обещания. Но… если вдруг окажется, что вы создадите очередное полотно… — взгляд сделался тяжелым. — Вы сообщите о том, верно?

— Д-да.

— Не важно, покажется ли оно вам опасным или же обычным. Не важно, каких достоинств будет. Или не будет… вы все равно сообщите.

— Клятву? — поинтересовалась я, понимая, что таки да, без клятвы не обойтись.

И господин Поздняков важно кивнул, сказав:

— Рад встретить столь ответственную особу.

И улыбка у него душевная. В смысле, душу от этой улыбки прямо наизнанку выворачивает. Но клятву я принесла. Картину… претендовать на нее не собираюсь.

— А с конкурсом что? — спросила я робко, когда кровь из пальца — а некоторые клятвы только на крови и приносятся — течь перестала.

— С конкурсом? — кажется, он даже несколько растерялся. — Ах да, конкурс этот ваш… вот не было печали… сейчас.

Поздняков поднялся. Признаться, мне показалось, что это-то у него не выйдет, что в какой-то момент необъятный живот перевесит. Но нет, он справился.

И медленно, вразвалочку, подошел к моему творению.

Сдернул покрывало.

Развернул.

Ткнул пальцем и палец поднес к носу. Понюхал. Потер краску.

— А вот краски могли бы и получше прикупить, княже. Экономите… впрочем, в данном случае невысокая их чувствительность скорее плюс. Да, да… итак… погодите. Эй там, принесите чистый холст!

Приказ был исполнен.

Взмах руками.

Прикосновение коротких пальчиков к белоснежной поверхности. Мгновенье. И появляется картина. Копия моей… нет, не копия.

Она похожа.

Но…

Глуше?

Цвета глуше, если можно так сказать об оттенках серого, которые вроде бы такие же, но неуловимо иные. Теперь я вижу не то место, которое между мирами, где тоска и безысходность, но просто серую равнину и серое небо. И дерево между ними.

— Как-то вот так, — Поздняков чуть наклонил голову. — Похоже… весьма… более того, если отвлечься от внутренней составляющей, сугубо внешне копии неотличимы. Величина мазка, интенсивность пигментации и прочее, и прочее…

Но та, которая моя, притягивала взгляд.

А эта серая была просто унылой. Проклятье…

— Оценку я вам поставлю, — господин Поздняков потер ладони. — Но на особо высокую не рассчитывайте.

— Виктор! — князь все же нахмурился. — Мало того…

— Мало, много… прежде всего я эксперт. И как эксперт скажу тебе, что это — мазня. Унылая. Бестолковая. Но с претензией на оригинальность.

— А это? — я указала на свою картину.

— А это — врата в безумие, — ответил он. — Но их оценивать… сами понимаете. Чем меньше людей знают правду, тем спокойней вам будет жить.

И вот не поспоришь.

Я и не стала.

В конце концов, мне же лишь отметиться надо, а не победы одерживать. И вообще, там схватка того и гляди начнется, за руку прекрасной девы и магического артефакта, к деве прилагающегося, а я тут какой-то ерундой страдаю.

— Я… пойду? — поинтересовалась я осторожно, ибо господин Поздняков уже явно позабыл о моем присутствии. Он стоял, подперев пальцами все четыре подбородка, пристроив локоть на мягкой подушке собственного живота, и смотрел на серую бесконечную даль.

Как-то оно… небезопасно.

Но с другой стороны он явно больше меня о таких картинах знает. А потому… я тихонько отступила. И еще на шаг. И почти дошла до двери…

— В следующий раз постарайтесь вспомнить что-то хорошее, — настиг меня голос Позднякова. — Если у вас получится… подобные работы куда более редки. К сожалению. Но потому и ценятся куда как выше…