Глава 21

Как ни странно, сам ужин прошел без эксцессов. То ли присутствие князя сказывалось, то ли сама эта обстановка, столь торжественно-помпезная, что кусок в горло не лез.

Играла музыка.

Тенями скользили официанты, меняя одно блюдо на другое. Велись до крайности вежливые беседы. И я прямо чувствовала, как меня распирает от желания сделать что-то, что нарушит эту устоявшуюся прилично-пафосную атмосферу.

Но я держалась.

Разговоры и те велись о погоде и искусстве.

О роли искусства в понимании погоды.

О роли погоды в становлении современного искусства. Ну и так далее. У меня голова болеть начала. Я даже мысленно прикинула, не послужит ли головная боль индульгенцией? Тихо вот откланяюсь и удалюсь осмыслять чужую мудрость.

Но додумать не вышло.

Ужин завершился.

И всех пригласили в малый зал, оценить выступление звезды оперы. Я даже вздрогнула, как услышала. Предупреждать же ж надо. Заранее. Очень заранее, потому как с оперой у меня отношения были сложные. Сразу вспомнился Гришка, который оперу слушать любил и даже как-то билеты взял. Точнее ему то ли подарили, то ли поднесли, главное, что билеты появились.

И мы с Гришкой вышли в свет.

— Ты… — Лют чуть тронул меня за руку. — Очень хочешь слушать?

— Нет, — честно ответила я.

Я тогда долго собиралась. Старательно. Как же, меня впервые за все время Гришка пригласил куда-то, кроме общественного парка, в котором мы гуляли на заре наших отношений. Теперь-то понимаю, что не из-за глубокой романтичности прогулок под луной, а потому что Гришка не хотел на меня тратиться.

Тогда же…

Тогда мне показалось, что этот выход в оперу — это знак. Тот самый, что свидетельствует о новом этапе наших с Гришкой отношений.

Ладно.

— Понимаю. Лада, конечно, великолепная исполнительница, но её голос чересчур… ярок для нашей концертной залы.

Ага. Тут у них и концертная зала имеется?

— Вообще-то дед просил тебя побеседовать кое с кем… я буду присутствовать. Или Мир, если хочешь.

— Лучше ты.

Кивок.

И руку мне подали.

Увы, наш уход не остался незамеченным…

— А ты была в опере? — поинтересовался Лют, любезно открыв передо мной дверь.

— Однажды.

— И как?

Сложно. Гришка морщился и сказал, что выгляжу я простовато. Так, что сразу все понятно. А что именно понятно, он не уточнил.

Но настроение мое упало.

Места наши оказались где-то в середине зала. И рядом сидела полнотелая дама, от которой пахло духами и потом, причем потом сильнее. Она вздыхала и всхлипывала. И трогала драгоценное колье, что переливалось всеми оттенками радуги. Колье было красивым.

Дама тонко чувствующей.

Гришка увлеченным. Я же… я пыталась делать вид, что мне интересно. Я дважды прочла программку, которую мне Гришка вручил. И все одно ничего не понимала. Пение… не доросла я еще до того, чтобы получать удовольствие от такого пения.

— Своеобразно, — ответила я, надеясь, что звучит это в меру сдержанно.

— У меня обычно уши закладывает. А еще я как-то уснул. Я уставший был. Очень. А Лялька оперу запланировала. Там еще какая-то очень печальная ария была. Я на секунду глаза прикрыл, каюсь, а оказалось — уснул. Причем на самом драматическом моменте, когда дева то ли убивала, то ли самоубивалась…

Я не удержалась и хихикнула.

— Вот-вот, а мне потом не до смеха было. Мы крепко поругались. И я сбежал. В экспедицию, — Лют открыл очередную дверь. — Наверное, во многом она была права. Я вел себя совершенно по-детски.

— Разрисовывал обои и плевался шоколадом?

Он фыркнул.

— Не настолько. Сбегал. От проблем. От скандалов и ссор. От её попыток выяснить отношения. Или навязать мне то, что она считала правильным, вместо того, чтобы поговорить и прояснить… выяснить, что у нас разные представления о правильном. В какой-то момент я начал сбегать при малейшем намеке на недовольство. А потом и возвращаться перестал. В общем, не слишком-то по-взрослому.

Коридор почти пуст.

— А она?

— Она устала, наверное. Хотя до последнего пыталась удержать меня от развода. Не из любви. Из честолюбия. Но это мотив ничем не хуже. Наверное, будь я повзрослее, попытайся услышать её, все сложилось бы иначе.

Я кивнула.

И еще почему-то обрадовалась, что все не сложилось иначе. Ведь тогда он был бы женат. А я… я не о том думаю. Совершенно.

— Кто меня ждет?

— Игнатьевы, — Лют не стал врать или лукавить. — Дед говорил, что ты сама хотела встретиться.

Хотела.

Но можно было бы и предупредить. И вообще, я не готова, я… хочу сбежать?

Пожалуй.

Но вместо этого киваю, правда, уточняя:

— Я не уверена, что сумею помочь…

Она все еще красива, Маша Игнатьева, точнее уже Окрестин-Жабовская, пусть даже беременность и вытянула из нее силы.

На ней простенький сарафан свободного кроя, и розовые кеды с белыми шнурками. Я почему-то смотрю на эти кеды, на узоры из стразов, отмечая, что некоторые стразы отвалились. А на сама Машу не смотрю.

Будто это я виновата.

Хотя…

Нет, не я.

Она чуть опухла, да и кожа обрела нездоровый желтоватый оттенок. Губы потрескались. А коса, в которую Маша собрала длинные светлые волосы, была тоненькой, детской какой-то.

— Здравствуйте, — она с трудом поднялась.

Какой срок?

Рожать, наверное, совсем скоро. И значит, времени почти не осталось.

Вот отец её иной. Я видела генерала Игнатьева на снимках. Да и еще тогда, когда Гришка заявил об уходе, когда узнала, куда и к кому он ушел, полезла искать информацию. Так вот, сейчас генерал мало походил на свои портреты. Невысокий. Сутуловатый. Болезненно-худой с глубоко запавшими глазами он казался совсем уж стариком.

Но упрямым.

Он поджал тонкие губы. Встал. Коротко поклонился, то ли мне, то ли Люту. Скорее Люту. Мне-то чего?

— Сидите, — махнул Лют. — Как вы?

— Спасибо. Хорошо.

А глаза у Марии красные, опухшие, и вовсе не от беременности. От слез? И мне её жаль.

— Доброго вечера, — вымучиваю из себя слова. И то, что в голове было, вылетает напрочь. — Я… меня зовут Яна. Яна Ласточкина…

— Знаю, — Мария кивает и убирает невесомую прядку с лица. — Теперь знаю… все так глупо получилось. И я… тоже дура…

Она всхлипывает, а нижняя губа вдруг отвисает, и выражение лица становится детским-детским. Кажется, что сейчас Маша вдруг все-таки разрыдается.

А я не хочу, чтобы она плакала!

Я…

Я, может, радоваться должна. Или вот злорадство испытывать. Или еще что там положено испытывать, глядя на поверженную соперницу.

Но…

Она не была соперницей.

Она моложе меня. И тоже любила. Искренне. А ей, как и мне, в душу плюнули. Еще и убили, потому что сейчас она умирает.

— Я… я не знала, что он вот так… что у него кто-то… есть… был.

— Был, — поправила я. — Гришка — засранец, но осторожный. Он бы не стал рисковать, заводя отношения с тобой, пока я имелась. Вы ведь проверяли его? Когда поняли, что все серьезно?

Я смотрю на генерала.

А он на меня. Взгляд у него волчий. И наверняка, в роду имелись не только люди, Поневоле вспоминаешь, что Мир говорил, про структуры и тех, кто в них служит. Но вот кивает.

— Проверял, — а голос с легкой хрипотцой. — Мне доложили, что жил он с одной девицей. А потом разошелся. Это дело молодое. Я не вникал. Зря, выходит…

Кулаки сжались.

И разжались.

— Садись, — я указала девушке на кресло. — Я… хочу кое-что проверить. Клянусь, что не причиню тебе вреда! Силой!

И сила отозвалась.

Появилась на ладони огненной бабочкой и развеялась. Не думала, что я так умею. И Мария улыбнулась вдруг, снова как-то по-детски… сколько ей лет-то?

— Я мечтала, что однажды у меня проснется сила… и бабушка обещала…

Она запнулась.

И поглядела со страхом.

— Нам сказали, что…

Вот ей могли бы и не говорить.

— Она и вправду… ведьма?

— В какой-то мере. И старая. Очень.

— Что она бы со мной сделала?

— Не знаю. Может, сменила бы тело, вытеснив твою душу, все же Розалия, её вместилище, была стара. Может, принесла бы в жертву. Может еще что… — я опустилась на край кресла. — Главное, что её больше нет.

— Нам… тоже так сказали, — отозвался генерал. — Я не знал. Клянусь.

Верю.

И не только я верю, если генерал еще жив. Он тоже присел, чуть скосившись набок. И руку к боку поджал, словно в этом боку что-то да болело. Да и не в князе дело.

— Полагаю, если бы Розалия заподозрила, что вы что-то не то думаете, — делюсь своей мыслью, — Мария осталась бы сиротой…

— Странно, что не осталась, — проворчал генерал.

— Не странно, — тут уже Лют заговорил, он тоже место нашел, у двери. — Расследование пока проводится. В том числе и служебное…

— Пускай, мне опасаться нечего, — отмахнулся Игнатьев.

— Так вот… Розалия любила тратить деньги, но не умела их зарабатывать.

Генерал кивнул:

— Что есть, то есть… от Машкиного деда много что осталось. Что он на Машку переписал, то в целости и сохранности, а что Розалии досталось, то быстро куда-то да делось… хотя она ж могла бы и заработать.

— Это тоже не так просто, — возразил Лют. — Силы у нее имелись, но не так и много. большую их часть Розалия тратила, чтобы удержаться в чужом теле, что непросто. Да и мир изменился. Это она поняла. Займись она привычным делом, рано или поздно привлекла бы ненужное внимание. Причем скорее рано, поскольку вращалась она в кругах, где еще помнят темную силу.

Я молчу и тоже слушаю.

На Марию вот смотрю. А она — на руки. Кожа на них смуглая, и потому белый след от кольца выделяется.

— Я… ему вернула, — сказала она очень тихо. — Я думала, что он меня любит… а я его… он ведь долго смотрел… не спешил подойти… такой забавный. Растерянный. И потом тоже… стеснялся.

— Это он умеет, — согласилась я.

— Вот… на столе цветы оставлял. Такие маленькие-маленькие букетики… незабудки и ромашки. Так мило.

— Романтично…

— Именно. А наша бухгалтер, Вера Петровна, сказала, что он поганец и жмот.

Какая прозорливая женщина, Вера Петровна. Впрочем, бухгалтер. Этих букетиками полевых цветов не обмануть.

— А зимой как-то прихожу, а над моим столом снежинки. Из бумаги. Вырезал. И подвесил…

— Я вырезала, — тихо говорю. — Он попросил. Сказал, что нужно кабинет украсить. Распоряжение…

Машка поглядела на меня с обидой и возмущением. Ну да, мне тоже обидно.

А еще смешно.

Я хмыкнула.

И фыркнула.

И рассмеялась.

— Это талант! — говорю. — Так головы дурить… однозначно талант.

Она робко улыбнулась. И уточнила.

— А моя контрольная по магмеханике? У меня одна задача не получалась… там, где рассчитать среднюю плотность потока при изготовлении зелья…

—…на четыре компонента с разной степенью поглощения силы?

— Да.

— Я, — признаюсь. — Просил для друга…

— Так… выходит, это ты за мной ухаживала? — Машенька нахмурилась и вдруг тоже рассмеялась. — А я-то потом… просила как-то помочь с одной… задачей… похожей… а он отговаривался, что, мол, занят! А он просто сам не мог! Не мог её решить!

Смех её был громкий.

И оборвался всхлипом. А из левого глаза выкатилась слеза.

Она смахнула её и шмыгнула покрасневшим носом. Покосилась на отца. И тот вздохнул:

— Розка все… я хотел копнуть, да она отговорила лезть. Мол, и родовит, и собой хорош, и цепкий, сделает карьеру. Стало быть, будет Машка с титулом, а дети её — так и вовсе наследники… ну а что небогатый, так и я-то не больно много имел, когда женился. Показалось, что правильно оно. Хотя вот… теперь вроде вспоминаю, что не нравился он мне. А чем?

Он пожал плечами, будто до сих пор удивляясь, как вышло так.

— И главное, спешил. Только-только сошлись, а он уже с колечком… и свадьбу торопит, мол, любовь всей жизни. И снова… я ж понимаю. Думал, что понимаю. Сам такой. Однолюб. Увидел и все. Просто… вот тут, — генерал накрыл рукой грудь. — Сидит, что без этой вот женщины жизни тебе не будет. А потому не важно, как и что, но… мы тоже поженились через месяц после знакомства. Я и через три дня готов был заявление подать, она не хотела… вот и…

Ошибка хорошего человека, который полагает, что все остальные — такие же.

— А ему выходит… выходит… я не нужна была…

— Нужна, — спокойно сказала я. — Как ключ к карьере и положению. И не страдай особо. Не стоит он того.

Глаза у нее синющие, то ли от слез, то ли сами по себе.

— Гришка, если подумать, мелкий засранец. Да и не такая уж проблема. По сравнению с остальным…

Я посмотрела на Люта.

— Цисковская?

— Была.

— И?

— Сказала, что мне рожать надо. Немедленно. И тогда шанс будет, хотя тут соврала, — Машка вытерла слезы и теперь сразу успокоилась. — Я по глазам все видела.

— Но, может… — заикнулся было генерал. — Стоит прислушаться…

— Двадцать пять недель, — жестко произнесла Игнатьева — все-таки не получается у меня воспринимать её, как Окрестин-Жабовскую. — Срок всего двадцать пять недель. Ребенок родится недоношенным. И сильно недоношенным. Я знаю. Я читала.

— Когда…

— Я ведь не дура! То есть, с ним, конечно, получилось, что дура полная. Круглая даже.

Да хоть квадратная.

— Но… ты иногда рассказывал как маму полюбил. И как ухаживал. И… и я хотела, чтобы у меня так же. Чтобы меня любили… и показалось… не важно, главное, что я читала. Про беременность. Двадцать пять недель — это не тот срок, когда ребенок родится здоровым. Даже если вокруг целители, то… будут последствия. Кисты в мозгу. Проблемы с пищеварением. Отслоение сетчатки, что вообще часто у недоношенных. Может выйти так, что она на всю жизнь останется калекой.

— Но…

— А я умру, — ответила она совершенно спокойно. — Я умру. Дочь калека. И какой смысл тогда? У нее же по глазам все видно было! У этой вашей… смотрела, как на покойницу.

Она и кулачки сжала.

— А по вам не скажешь, что срок… такой… небольшой, — наверное, спрашивать о таком не стоит.

Выглядела Машка так, словно в любой момент родить собиралась.

— Это да… сперва ведь все нормально было. Папа… папа настоял на обследовании. И даже Феклистова привлек, это Её императорского Величества личный целитель. Вот. И все говорили, что хорошо… все хорошо.

Но генерал не поверил.

Я посмотрела на него. А он на меня. И понял? Без слов. Чуть качнул головой, и в этом движении мне почудилась просьба молчать. Значит, Мария не знает? Об обряде? Ведьмах? О том, что он тоже умрет.

И следующие слова подтвердили.

— Все началось недели две назад. Слабость сперва. Головокружение. Я списывала на анемию. У меня и раньше бывало, и потом тоже… постоянно железо пила. Еще и кололи, — Мария поморщилась. — Больно… но тут терпела. А живот расти начал. И быстро… и вот…

Она обняла пальцами.

— Многоводие… говорят, что я доносить не смогу. Эта вовсе хотела меня забрать в госпиталь. Но я отказалась.

— Почему? — уточнил Лют. — Госпиталь, поверьте, у нас отличный. Не хуже, чем в Москве.

— Я ей не верю, — Мария погладила живот. — Она… она же целитель. И может сделать так, что роды начнутся. И скажет потом, что я сама… может, глупость.

Может.

А может, и нет. Целители в чем-то бывают уперты до крайности. А Цисковская у меня доверия вовсе не вызывает.

— Но я лучше так. Пока… пока получится. А там… папа позаботится о дочке. И вырастит её. Как меня…

Генерал закрыл глаза. И выражение лица его стало таким, что я отвернулась.

Как сказать?

Ей вот, которая твердо знает, что вот-вот умрет. Но смерти не боится, потому что предпочитает рискнуть и дать шанс дочери? Потому что любит её, не родившуюся? Как её отец любит её саму? Как объяснить, что он уйдет первым? А Мария, скорее всего, за ним. Пусть и не сразу, но у нее не хватит сил противостоять болезни. И Гришка, засранец Гришка, останется единственным родным человеком у этой нерожденной девочки. И что распорядится, что родством, что наследством…

Я сделала вдох.

И сказала:

— Позволишь посмотреть? Клянусь, что не причиню вреда. Сознательно.

А то мало ли…

Мария поглядела на отца, тот кивнул… а я вот вижу нити, что протянулись от него к ней. И нити эти тонки, но по ним идет жизнь, которой хватит.

Пока хватит.

Я встаю.

И делаю шаг.

И руку протягиваю, в которую руку же вкладывают, просто и доверчиво. Пухлая ладошка, отекшая даже. Это верно, я чувствую, что почкам тяжело, они не справляются, и вода не выводится из тела. Им надо помочь.

Немного.

— Тебе что-то мочегонное назначали?

— Сбор. Травяной. Вчера. Но я его…

— Не пила?

— Я ей не доверяю! — она даже дернула руку, но я не отпустила. Плохо… надо кого-то другого пригласить, кому Мария доверится.

Хотя…

— Ты можешь найти Ульяну Цисковскую? — поворачиваюсь к Люту.

Как мне это сразу в голову не пришло?

— Это внучка Цисковской, — поясняю для генерала и Марии. — Она хорошая девушка… и учится. Но она специализируется на таких… похожих состояниях.

Про рак говорить вслух не хочу.

Но я чую болезнь.

Это как… как неправильность. Одна большая сплошная неправильность, поселившаяся внутри тела. Я могу её выцепить. Она зародилась и расползлась, выпустив нити корней. И ими уже оплела живот девушки, и ту, что пряталась в животе.

Ребенок был…

Был ребенок.

— Сдается, она была в числе приглашенных, — сказал Лют. — Я вас оставлю…

— Оставь, — согласилась я, руку убирая.

И что делать?

Водой спасать? У меня есть. А поможет? И кому? И не выйдет ли так, что вода, спасая Марию, убьет ребенка? Этого мне точно не простят.

— Ноги еще сводит, — Мария забрала-таки руку и, наклонившись на бок, потерла ступню. — Судорогой как… я представляла, что мы будем теперь втроем. Розовую коляску присмотрела… Гришка хотел мальчика, но я решила, что если все будет нормально, то и мальчика рожу. Потом.

Мечты.

И главное, я их понимаю. Смешно, но ведь у меня они были такими же. Ну или очень-очень похожими. Семья. Гришка. Коляска. Мы идем вдвоем, смотрим друг на друга и улыбаемся. И счастливы. Бесконечно счастливы…

— А теперь все вот… зря, — это она произнесла печально.

А Игнатьев посмотрел на меня и чуть качнул головой, отзывая в сторону. Я поднялась. Честно говоря опасалась, что Мария спросит, куда и зачем мы уходим и что от нее собираемся скрыть, но она словно и не заметила. Замерла, глядя на руку, на след от кольца.

И всхлипнула.

— Убить готов поганца, — пробормотал Игнатьев тихо.

— Это ничего не изменит, — я покачала головой. — Только срок себе заработаете. А ей нужна помощь.

Взгляд у него внимательный.

Выжидающий.

— Ты… знаешь?

— Что вы провели обряд и поделились с ней жизнью? Да. Гришка сказал.

— Сволочь.

— Не без того, — согласилась я. — Но он тут как раз не при чем. Но…

— Она умрет, да?

— Не знаю. Цисковская — отличный целитель. И вы наверняка можете позволить себе не только её… но…

— Они не помогут, — Игнатьев сжал кулак. — Когда-то мой тесть… он дотянулся до кого только мог. А мог он побольше моего, но… без толку. И я не спасу. Чуть, может, отсрочу, но не спасу… про тебя всякое говорят. Хочешь квартиру в Москве?

— Спасибо, но…

— Или денег? У меня не так много, но если подтяну, соберу…

— Не надо, — я вспомнила вдруг ковер из золота.

Сколько там было?

Я ведь могу взять. Просто протянуть руку и взять. И никто не оспорит мое право. Так что… сколько бы ни было у Игнатьева, это мелочь. Да и не нужны мне деньги. Нет, те, что есть, хорошо. Отказываться я точно не стану.

— У меня и связи есть… я…

— Если я смогу помочь, я помогу. Просто… помогу.

— Просто?

— Может, просто и не получится. Тут все запутано. Я еще сама не понимаю, что могу, а что нет. И поэтому обещать ничего не стану. Не потому, что не хочу помочь. Хочу… но я и навредить боюсь.

Вода живая.

Вода мертвая. Но чем дальше, тем яснее понимаю, что суть у этой воды одна.

И генерал чуть склоняет голову.

— Вы… — я не знаю, как говорить о таком. — Вы ведь понимаете, что если не получится, то опекуном девочки станет её… отец. И… и в детдом он её не отправит, это плохо скажется на репутации…

— Не станет, — отмахнулся Игнатьев. — Завещание я составил. Все отойдет внучке, но до совершеннолетия распоряжаться имуществом и присматривать за ней будет князь.

И слово сдержит.

Хорошо.

Уже дышать легче.