Глава 30

В госпиталь мы все же заглянули. Как-то… неспокойно мне стало после разговора. Оно же и вправду, я не одна.

Лют вот есть.

И Мирослав, который с задумчиво-загадочным видом в стороне держится, только взглядом спину мне полирует, небось, опасается, что найду какую-никакую девицу для счастливой семейной жизни пригодную.

Есть…

Много кто есть.

А толку?

В госпитале нас встретили розы.

Много роз.

Белые. И красные. В плетеных корзинах, выставленных на лестнице. И в холле. Розы одуряюще пахли и казались сплошным бело-красным ковром, среди которого в растерянности застыла Цисковская.

— Это что такое? — спросила она нас строгим, но каким-то не таким голосом.

— Розы, — Мир огляделся. — Два сорта. Лунная ночь и Алая королева. Вам не нравятся?

Цисковская закрыла глаза.

Сделала глубокий вдох.

— Убрать, — произнесла она сухо. — Это… это невероятно!

— Почему? — Лют удивился. — У нас большие теплицы…

— Здесь госпиталь!

— И что?

— А из-за ваших… ваших роз… тут не пройти! И запах этот! У меня голова болеть начинает! Я вообще уволюсь… никакого порядка! Сначала ходят тут… творят не понятно что, а потом вот розы! И он думает, что он пришлет мне розы и я возьму и все прощу⁈

Довели женщину.

А такой спокойной казалась. Выдержанной.

— Хотите, я скажу, что вы розы не любите? — предложил Лют, с трудом сдерживая улыбку. — А предпочитаете, скажем, шоколад?

Цисковская моргнула.

Взгляд её скользнул по корзинам, явно представляя вместо цветов ящики с шоколадом.

— У вас… есть шоколадная фабрика? — уточнила она дрогнувшим голосом.

— Кажется три. Или четыре. Могу уточнить.

— Не надо!

Как-то это нервно прозвучало.

Но Цисковская взяла себя в руки и сказала:

— Розы — убрать. Сильный запах может провоцировать головные боли. По корзине на этаж оставьте. И если кто хочет — забирайте себе. А князю передайте, будьте столь любезны, что я не принимаю его извинений. И вообще… уволюсь!

Я почему-то не поверила.

Не в то, что извинения не принимает, а в то, что уволится.

— Вы к Игнатьевой? — уточнила она. — Вас пущу, а молодые люди… вот пусть цветами и займутся.

— Мы? — удивился Мир.

— Предлагаете мне самой эти корзины растаскивать? Мужчины… вам бы только жест красивый, чтоб все видели, а что уж потом женщине делать с проявлением ваших романтических чувств… давайте, берите. У нас тут конкурс? Вот как раз и украсите город… сцену… а то право слово… а вы, Яна, идите. Второй этаж, а там сами отыщете.

И рукой махнула.

— Что стоим? Взяли… Мирослав, аккуратней, цветы не помните… все же розы… давайте. Я в вас верю!

И я тихонько сбежала.

На второй этаж.

Нет, цветы цветами, но Цисковская ведь права. Тут по-за этих цветов ходить сложно. Вон, и на лестнице корзины в два ряда. А если пожар? Или какое другое ЧП?

Цветы…

На втором этаже корзин было поменьше. Явно ими уже занялись, поскольку большей частью переместили к подоконнику. И к дверям палат.

Нужную я увидела сразу, возле нее, опершись на стену, стояла Ульяна Цисковская и что-то старательно записывала в блокнотик. И меня она почувствовала. Обернулась и махнула рукой:

— Привет!

— Привет.

— Ты неплохо выглядишь для человека, который едва-едва не умер, — сказала Ульяна, сунув карандаш за ухо. — Но я рада.

— И я рада.

Она чихнула и нос потерла.

— Извини… розы эти. Не люблю розы. А их с утра тащат…

— Это просто твоя бабушка…

— Знаю, — отмахнулась Ульяна и прищурилась. — А ей действительно князь предложил руку и сердце?

— Сама не присутствовала, — я решила быть честной. — Но Свята сказала, что да.

— То-то она такая злющая вернулась!

— Она же хотела за него замуж, — удивилась я, понимая, что действительно не понимаю женщин. Вот… ну странно же. Стремилась. Интриговала. И все такое. А как предложили, то взяла и разозлилась.

— Хотела. Раньше. И планировала. Надеялась, что князь её оценит, поймет, что нужна, и все такое…

— Вот и оценил.

Ульяна вздохнула.

— Не сразу. И не так, как надо было.

Да уж, сложно с нами. Но в чем-то я Цисковскую понимаю. Живешь тут, изворачиваешься, из шкуры вон лезешь, стараясь стать незаменимым специалистом. А замуж зовут после того, как нервы сдали. Где логика-то?

— Разберутся, — сказала Ульяна.

— Она уволиться грозилась.

— Ага. Только цветы велела по всему госпиталю поставить и пару корзин домой… но ты про это никому, ладно?

Никому. И без меня, думаю, найдется, кому рассказать.

— Да и куда она уволится, когда тут пациент такой… неоднозначный. Ты же к ним? — Ульяна указала на дверь.

А я кивнула.

— Машка спит. Если хочешь…

— Нет, — я покачала головой. — Не надо будить. Я… я вообще просто зашла. Проверить. Узнать, как у нее дела…

— Плохо, — Ульяна разом помрачнела. — Идем, тут кабинет… рядом.

И розы в нем.

Не в корзине, но в пухлой фарфоровой вазе, очень антикварного вида.

— Садись куда-нибудь… бабушка мне выделила. Сказала, что раз уж я влезла, куда не просят, то должна довести дело до логического завершения. Это она меня наказать хочет.

— В смысле?

Кабинет небольшой, но чистый и светлый. Мебель добротная. Особенно стол внушает, массивный, на двух тумбах, да еще и с вензелями золотыми. Кресло же компьютерное, чуть потертое, с этой внушительностью дисгармонирует. Как и ноут, затерявшийся среди бумаг.

— Она считает, что если бы не мое вмешательство, она бы уговорила Машку рожать. И у той появился бы шанс. А теперь она доносит ребенка, но сама умрет. И я должна видеть, как… что…

Губы Ульяны дернулись.

— Это жестоко, — я осторожно опустилась в кресло. Вот ведь, а Цисковская мне нравиться начала. Где-то в глубине души. Очень в глубине.

— Да нет, это как раз нормально. Целитель несет ответственность за пациента. И за те решения, которые пациенту навязываются. Легко дать совет и уйти, но… надо знать, чем все может обернуться. Понимаешь?

Не совсем. Но я не целитель.

— И как… оно все?

— Опухоль развивается. Не знаю, то ли препараты тому виной, то ли она сама по себе настолько агрессивная, но она растет буквально по дням. И… нет у нас двух недель.

Вот и что я надеялась услышать?

— А ребенок?

— На терапию реагирует, но… легкие еще не раскрылись. И сколько времени понадобится, чтобы заработали, я не знаю. А она отказывается… наотрез… говорит, что знает, что умрет, что смирилась, но тогда хотя бы пусть ребенок живет.

Кулачки Ульяны сжались.

— Мы с бабушкой хотим кое-что попробовать, правда… пока не понятно, выйдет ли. И не будет ли во вред. Поэтому она и медлит… главное, в такой ситуации, хуже не сделать. Она сильная целительница, но я говорила, что сила — это не всегда хорошо. Особенно с опухолями… часто так, что выжигается не только больная ткань, а вообще все, что в локусе. Это вообще опасно… непредсказуемо. Раковые клетки — это ведь тоже клетки организма, и сила порой не различает. То есть можно выжечь опухоль, но вместе с органом. Или подпитать… вливаешь в пациента силу, чтобы поддержать организм, а поддерживаешь и питаешь по сути опухоль.

— Я не знала.

Решайся, Яна.

Ты же взяла с собой тот флакон. Ты же собиралась его отдать. Решайся уже…

— Бабушка опухоль видит, но смутно. Я — куда более четко. Я слабее, но поэтому дар мой, он как бы…

— Чувствительней.

— Именно. И вот… есть мысль, что я попробую отметить очаги опухоли, а бабушка уже потом их выжжет, по моим меткам. Такое пытались сделать, но…

— Не совсем удачно?

— Именно. Тут тоже сложно. Когда клетки сгорают, все равно получаются повреждения. Особенно, если кровеносные сосуды… а в матке кровеносных сосудов множество. Она сама по себе один сплошной кровеносный сосуд. Так что… это если вообще вариантов не останется. Но я думаю, что не останется. Матку по-любому придется удалять, но опухоль к тому времени наверняка даст метастазы. А уже с ними можно и пробовать так вот, с метками. Главное, чтобы не в мозгу. Тут еще проблема в самой энергии

Ульяна посмотрела на свои руки.

— Какая?

— Говорю же, целительская, она… она как бы жизнь дает. И поддерживает. И уничтожить что-то… ну не вариант. Поэтому опухоли обычно просто вырезают. Хирургически. Тут… что-то такое, надо, совсем другое. Понимаешь?

Как ни странно, но да.

— Некромантия?

— Что? — Ульяна моргнула и медленно повторила. — Некромантия… некромантия! Конечно!

— Погоди…

— Это логично! Естественный антагонист нашей силы! Правда… нет, тут надо подумать… с одной стороны некротическое воздействие на организм влечет за собой гибель…

— Ульяна!

— Что? — она вытащила карандаш из-за уха и сунула в рот. — Надо узнать, не проводили ли опыты. Наверняка, что-то такое было… должно было быть. Знаю, что во время войны некроманты…

— Есть другой способ, — я вытащила флакон из кармана. — Это… живая вода.

— Та самая?

— Та самая. Именно живая. Но хватит на одного. И если вдруг… если ничего не выйдет, просто дай ей. Хорошо?

Она задумалась.

И снова понятно. Живая вода — это ведь сказка, вроде волшебного станка, но станок я своими глазами видела. И не только я. Однако выглядел флакон совершенно неволшебно.

Стеклянный.

С пробкой.

Ни сияния внутри, ни магического света. Силы я тоже не ощущаю. И думаю, что если пробку вытащить, то ничего не изменится. Вода — она вода и есть. Ни вкуса, ни цвета, ни запаха. Даром, что живая.

— Ты… уверена?

— Уверена.

Ульяна не спешила брать. Смотрела так, выжидающе.

— Ты понимаешь, что… ты можешь это продать? Назвать любую сумму, и её заплатят… если это и вправду…

— Вправду. И да, я понимаю.

В мире хватает людей, у которых болеют близкие. Да и сами люди… деньги не всегда решают все.

— Поэтому попрошу тебя… не распространяться.

— Хорошо, — Ульяна все еще не решалась коснуться флакона. — Ты… мне настолько доверяешь?

И что ей ответить?

Что я сама бы дала эту воду, если бы… если бы знала, что доживу. И что верить мне бы хотелось. В людей. В целителей. В саму Ульяну, которая вполне искренне переживает за Марию Игнатьеву.

И в её бабушку.

— Я надеюсь… да и… — я провела пальцами по флакону, ощутив-таки слабый отклик. — Вода, она ведь такая… для кого живая, а для кого и наоборот.

— И хорошо, — Ульяна выдохнула с облегчением. — Это… отличное объяснение, если что. Хотя я буду молчать.

И убрала флакон в ящик стола.

А его закрыла.

И заперла. Ключ оказался медным с длинной цевкой.

— Не смотри, — Ульяна повесила его на шею. — Это особый замок, заговоренный. Его один мастер делал… давно. Так давно, что и имени не осталось, только замки. Говорят, что такой же запирает шкатулку с личными украшениями Её императорского Величества… насколько правда, не знаю.

— А ты во дворце бывала?

— Бывала, — чуть поморщилась Ульяна. — Пафосно, помпезно и людей много. А главное, что все притворяются. Это бесит… к счастью, я младшая и постоянное присутствие не нужно. Нет там ничего хорошего.

Она выбралась из-за стола.

— Слушай, — спохватилась я. — А что с генералом?

— А ничего. В соседней палате устроили. Бабушка ему выговорила, что это безответственно и все такое… и еще накатала жалобу в ковен, что обряд был проведен некорректно.

— А он был проведен некорректно?

— Еще как. Пусть разбираются теперь, специально это сделали или просто руки кривые. Как-то… их, конечно, связали, но криво как-то, вот и уходит жизненная энергия в никуда. Бабушка пока его своей силой подпитывает. И я вот, но связь надо будет разрывать. Генерал, конечно, против. Он умереть готов. Дурак.

— Почему?

— Потому что я целитель. И люди, которые вот так берут и хотят умереть, нарушают логику моего мировосприятия, — Ульяна убрала ключ под одежду. — Но проблема еще и в том, что его сила кормит не только его дочь… даже большей частью не её.

— А опухоль?

— Видишь, ты уже разбираться начинаешь. Не хочешь в целительницы?

— Нет, — ответила я, пожалуй, чересчур быстро. И Ульяна хихикнула.

— С обрядом бабушка разберется. И с генералом. И… если повезет, с остальным тоже. И некроманты у нее знакомые имеются…

— Как и у князя.

— Точно! — Ульяна даже подпрыгнула. — Они же с Поздняковым… не дружат, но знакомы и близко. И если князь позовет…

— Позовет, — призналась я. — Уже. Тут… кое-какие вопросы появились по его части.

— Отлично! Но бабушке знать об этом не стоит… да, определенно. Надо подать ей идею и намекнуть…

— Думаешь, она к князю пойдет?

— Не сразу. Сперва сама попытается кого-нибудь найти, она гордая, но если сказать, что сам Поздняков прибыть должен, то не устоит… а там, глядишь… — Ульяна мечтательно зажмурилась и сказала. — Как хорошо, что ты есть, Яна Ласточкина.

А я что?

Я согласилась.

Действительно хорошо. Но… сколько мне еще осталось? И откуда это вот чувство неизбежности? Словно я уже знаю, что должна сделать.

И как.

Только…

Я не хочу умирать! Не сейчас, когда все-то наладилось, когда…

— Идем посмотрим, что там с розами? — Ульяна подхватила под руку. — Кстати, я видела, что ты сюда не одна пришла. Нет, княжич мне мало интересен, а вот тот, второй, рыжий… познакомишь?

— Без проблем. Только… он сбежит.

— Ну это пускай, — отмахнулась Ульяна. — Я терпеливая.

И добавила с гордостью:

— Терпение — это у нас семейное.

А когда оно заканчивается, то в ход идут антикварные вазы.