Глава 29

—…а я говорил, что она еще слабая! — возмущенный голос Мира доносился откуда-то… не издалека. Ощущение, что он на ухо орет. И от этого ора данное ухо закладывает.

Я приоткрыла глаз.

Лежу.

На диванчике. Диванчик упругий. Обивка золотыми цветами расшита, и эти цветы я всею мордой лица ощущаю, особенно щекой. Могли бы и подушечку подложить.

— Хватит уже. Это была просто старая шкатулка. Совершенно безопасная…

— Для тебя! Олух ты…

Мир добавил пару слов покрепче.

— А ругаться нехорошо, — сказала я, отлипая от обивки и треклятого цветка, который, кажется, пророс золочеными нитями в щеку. — Он не виноват…

— Яна, лежи…

Меня подхватили.

А я сказала:

— Жестко лежать.

— Могу на кровать перенести…

— Заманчиво, но не сегодня, — слабость отступала, разве что пальцы на руке чуть подергивались. Я посмотрела и убедилась, так и есть, дергаются, мелко так, гаденько.

— Он олух, и ты не лучше, — буркнул Мир. — Ты понимаешь, что… от тебя многое зависит. Очень многое!

— Суженые?

— И суженые… и боги с ними, c сужеными, без них как-то спокойнее…

И ведь искренне сказал. Я даже понимаю, почему.

— Не переживай, — поспешила я утешить, ерзая. И не потому, что сиделось неудобно. Очень даже удобно. Тепло вот. Спокойно. — Я тебе тоже кого-нибудь найду…

— Не надо!

— Ты, к слову, Ульяне нравишься… как мне кажется…

— Я… — Мир дернул узел галстука. — Воздержусь. Пока. Пожалуй. Я не готов к радикальным переменам в своей жизни.

— А кто готов-то? — я широко зевнула. — Я вот тоже не готова, а оно как-то само. Меняется. Раз и все.

Мир поежился. Кажется, живо представив, что раз и все. И суженая со счастливой семейной жизнью в руки падает. Надо же. Теперь я знаю, чего он боится, большой и страшный рыжий рысь.

— Лют, эту девочку звали Тереза. Ту, которой принадлежала шкатулка…

— Тереза? — он чуть задумался. — Тереза, Тереза…

— И она умерла молодой. Скорее всего считается, что она утопилась от несчастной любви.

— Тереза Савольска! — воскликнул Лют.

Мир молча закатил глаза. И уселся в кресло, что стояло напротив нашего диванчика. Ноги вытянул. А и вправду… надо будет его пристроить. Глядишь, скептицизму поубавится, а то ходит тут такой весь из себя… глаза закатывает.

— Она погибла в восемьсот тридцать шестом, — Лют не выпустил моих рук. И не отодвинулся. И я не стала делать вид, что поддержка мне не нужна.

Нужна.

Очень.

А еще он теплый. И мне нравится его тепло.

— Она из родичей, но дальних. Там какая-то мутная история приключилась. Девушку отослали в поместье, чтобы разорвать её роман с неким молодым человеком, которого родные сочли неподходящей кандидатурой. Поместье было далеко от столицы… по тем временам. Родители понадеялись, что девочка успокоится, остынет к своему возлюбленному. И вернется ко двору, чтобы найти себе подходящего жениха. Такой даже имелся, если память не изменяет. Закончилось все плохо.

— Потому как девица дождалась, когда хозяин поместья и её родители отъедут по делам, и утопилась всем на зло, — буркнул Мир. — В итоге был скандал. Нас попытались обвинить в недогляде…

— Она не сама утонула, — сказала я. — Её убили. При ней была… женщина… нянька или горничная. Она знала, что девочка уже… согрешила.

Слушают.

Оба.

У Мира вон только ухо дергается, причем левое. Хотя морду лица держит невозмутимой.

— Она забеременела, а её… не подруга это.

— Наперсница скорее всего. Часто брали девушку из дворни, которая росла вместе с хозяйской дочерью, чтобы становилась кем-то… не подругой, скорее уж доверенным лицом. Помогала. Прислуживала. Присматривала. Все и сразу. Их даже учили и грамоте, и языкам, этикету. Одежду шили, пусть не богатую, но такую, чтобы не стыдно было показаться, — пояснил Лют.

Наперсница…

Звучит-то как.

— Она предложила… — дальнейший рассказ много времени не занял.

Но Лют задумался. И Мир с ним. Он качнул ногой и сказал:

— Это многое объясняет… наперсница была. Алевтина… фамилия, извините, из головы вылетела. Она-то хозяйки и хватилась. Та вроде как закрылась в комнатах и велела не беспокоить. К ужину не пошла, к завтраку тоже. Тогда-то и искать начали. И нашли на берегу шаль да книжицу стихов.

Вот…

Дрянь.

Хотя… нет, дрянь, но… кем она была, эта Алевтина? Живой игрушкой, которая ко всему за хозяйкой присматривать должна? И тогда-то… год, если память не подводит, тот, когда крепостное право еще существовало. И за грехи Терезы Алевтину ждало бы наказание.

И выпороть её могли бы.

И запороть…

Что с нею стало потом? Не знаю… и знать не хочу.

— С ними теперь понятно. А вот твой дар… опасен, — Мир поднялся. — Князю сказать надо бы. Вот же ж… дерьмо.

И это он не про неустроенную личную жизнь.

А главное, что согласна я.

Дерьмо

У меня вон рука до сих пор будто замороженая, а это одна душа… всего-навсего одна.

Князь изволил пить кофею, но мне не дали. Мне поднесли высокую кружку с ароматным бульоном, тарелку махоньких булочек, кунжутом посыпанных, и полдюжины плошек.

— Тебе есть надо, — сказал князь, нюхая свой кофей. — А то не понять, в чем душа держится.

Сидели мы в очередной гостиной, на сей раз оформленной в янтарно-теплых тонах. Окна в пол. Стол из темного теплого дерева. Кресла.

Запах кофе, сигар и этого самого дерева. Еще лака. Бульона…

— Вот, стало быть, как… редкий дар… давненько о таком не слышал, — князь пил кофе неспешно. Я ела, предоставив Люту возможность рассказать обо всем.

Он и рассказал.

Мир слушал.

В общем, почти идиллия. Булочки вот упоительно вкусные. Надо будет заглянуть на кухню и сказать, что в жизни таких не ела.

Или не надо?

— Верно, и сама-то удивилась… — продолжил князь.

Я кивнула, вспомнив, что да, не то, чтобы сильно, но удивилась богиня.

— А разве, — я проглотила булочку. — Она сама не выбирала, чего дать?

— Иногда они выбирают, но редко… дары — дело такое… индивидуального пользования, если так можно выразиться.

Князь поставил чашечку на фарфоровое блюдце.

— Не всякий дар в любом человеке приживется… оно и для дара недобре, и человек скорее всего не выживет. Тут скорее иначе все. Божественная кровь несет в себе божественную же силу, и как сила сия проявится в том или ином человеке, угадать сложно. Ты вот обрела возможность души отпускать.

Молчу, что не просила.

— Я Позднякову скажу… если позволишь, — вежливо поинтересовался князь.

А я что?

Позволила.

Может, не сильно симпатичен он, как человек, но…

— Некромантом ты не стала и не станешь, но глядишь, чего и присоветует. Это все ж ему ближе, чем мне.

— Он и вправду некромант?

— Сильнейший за последние пару сотен лет.

Надо же. Как-то не такими я некромантов представляла.

— А картины при чем? Академия Искусств?

— Это у него для души. Он художником стать хотел. Как хотел… он и стал, только уж творчество больно специфическое. Скажем так, не для всех… в Академии его талант и заметили. Перенаправили, — князь замолчал, потом все же добавил. — И использовали. Да и сейчас…

— Но я сама, я ведь не… — я запнулась. Князь, конечно, сказал, что некромантом я не стала, но вдруг да это пока. — Не превращусь? В некроманта?

— Нет, — князь покачал головой. И кофей пригубил. — Ведьмина сила иной природы, и раз уж в тебе очнулась, то иной не примет.

— А души как же?

— Дар… — князь поднял чашку, разглядывая её так, словно в первый раз увидел. — Я могу наполнить эту чашку кофеем, минеральной водой или зело полезной для здоровья вытяжкой из чего-нибудь или кого-нибудь…

Это он шутит? Наверняка.

— Однако чашкой она не перестанет быть. В то же время используя силу, я могу изменить форму. Сделать уже, шире или еще как… однако не материал, из которого она изготовлена. Божество, пожалуй, способно изменить и материал.

— Деда, даже я не очень понимаю, — нарушил молчание Лют. — Как-то слишком уж метафорично.

И я кивнула. Вот поди-ка пойми, кто я в этой аналогии, то ли чашка, то ли кофий в ней.

— Мда… что-то я… перестарался. Дар — суть изначальное свойство души, — князь кофий допил и вернул чашку Маверику, который молча материализовался рядом, чтобы также беззвучно исчезнуть. Клянусь, я пыталась понять, как это он делает, но не сумела. — Его можно менять. То же развитие есть изменения, но на то надобны усилия и немалые. Можно направить, определив некие грани… и тогда вся сила дара уйдет в них. Но так мало кто делает, считается отчего-то, что этакая…

— Специализация, — подсказал Лют.

— Специализация, — повторил князь. — Что она ослабляет дар. Хотя чушь, конечно… ну да ладно. Так вот, заемная сила тоже дар меняет, но самую малость. Она расширяет вместилище его, как я бы расширил края этой вот чашки. Но все же дар остается изначальным. А вот божественное вмешательство… да, оно способно отчасти изменить свойства. Дара. Но не души. Душа создана Творцом изначальным, а потому все иные боги, сколь бы велики ни были, не властны над ней.

То есть, стать некромантом мне не грозит.

— С другой стороны любой дар изначально многогранен. Ведьма вот способна и исцелять, и проклинать, насылать мор и болезни и от них же защищать.

— А духи?

Вот в упор не понимаю, где в этой концепции место заблудшим душам.

— Духи — часть живого мира. И мира мертвого. А живой и мертвый…

— Часть третьего? — не удержалась я. — Который их объединяет?

— Именно.

— Как-то все… сложно. Классическая концепция проще. И понятней.

В университете о том, мертвом мире, не рассказывали.

— Сложности не всем нужны, — развел князь руками. — Большая часть людей хочет жить спокойно в понятном и привычном пространстве с четкими законами. И живут. И не сталкиваются с чем-то, что выбивается за пределы их восприятия. Это не плохо и не хорошо.

Понимаю.

Это реальность.

Ладно, теория теорией… но сейчас-то что делать?

— То есть, я могу… видеть души?

— Скорее находить их. Дар весьма редкий… сколь знаю, в настоящее время ты единственная… хотя… вновь же, существует мнение, что пользы от него немного. Большею частью души уходят за грань. И вызвать их оттуда способен лишь некромант.

Счастье-то какое.

Нет, я серьезно. Мне и по эту сторону бытия работы хватит. Стоит представить вереницу желающих побеседовать с дорогим дядюшкой, который вздумал почить, не оставив завещания или же оставив, но не то… или вовсе припрятав сбережения где-то там, где им не место.

Нет уж.

Я как-нибудь так.

— Остаются души случайные, да и те как правило ведут себя тихо, ничем-то особым не проявляя. А если вдруг все же начинают бузить, то снова, проще вызвать некроманта, который и выяснит причину. Или просто избавит. Некромантов не так, чтобы много, но всяко больше, нежели проводников.

— Тогда в чем смысл?

Признаться, получить божественный дар, проболеть пару дней, пытаясь с ним сжиться, а потом обнаружить, что дар-таки есть, но какой-то… не совсем полезный.

— Смысл в том, что ты можешь их уводить. Туда. Открывать путь. Разрывать нити, что связывают их. И даровать свободу.

— А некромант?

— Некроманту проще подчинить такую душу. Запереть её. Немногие способны сделать то же, что и ты.

Поздняков.

Он видел ту равнину. Он был на ней. И древо, что связывает все миры. Наверное, если кто и способен дать совет, то он.

— Это… неприятно, — я потерла ладонь. — Больно даже.

— Не уверен, что это правда, — чуть помедлив, ответил князь. — Но… я слышал, что многое зависит от самой души. От того, что её держит…

— Она хотела уйти, эта девочка…

— Но её желание было не столь велико, чтобы переступить через страх. А может, её держала обида. Или злость. Или еще что-то… что-то, что тебе пришлось забрать, чтобы отпустить.

Холод.

Холод воды, которая заливала лицо, такая темная, такая горькая…

— Её бросили в воду еще живой, — сказала я, прикрыв глаза. И понимая, что забрала — этот вот ужас, сковавший и без того неподвижное тело. — И предали…

Только ненависти она не испытывала.

Лишь недоумение.

Как вышло так, что… как вышло…

— Поздняков просто выкинет душу туда, в мир мертвых… и что там с душой будет, его не касается.

Я представила серую равнину, бродить по которой можно вечность.

— Ты же дашь этой душе свободу. И шанс самой уйти.

Туда и к той, что собирает души под своей рукой. А что она с ними делает? Нет, не хочу знать.

— Спасибо, — я поднялась. — Я… очень вам благодарна за все.

— Сядь, — князь умел говорить так, что ослушаться и мысли не возникла. — Благодарна она… тяжко с вами, женщинами… вазами только не швыряйся.

— Деда…

— И ты помолчи, олух. Неспокойно тут становится, — князь потер ладонью грудь. — Тянет и ноет… и ты вон явился, хотя годами носу не показывал. Время, стало быть.

Холодом потянуло по ногам.

И по спине.

— Что земли в порядок приводишь, за то тебе спасибо великое, — продолжил князь. — Наина, выходит… да тут все одно не исправишь то, что было. А вот то, что будет, так вполне.

И мне вдруг показалось, что он знает.

Все.

И про город, который где-то там, на болотах, хотя тут я не уверена. Но он есть, как и люди в нем, что погибли сотни лет тому, но уйти за грань не сумели. И про князя, про ведьму… про щит господень и гвозди эти. Или не гвозди.

Про…

Знает.

— Если с умом подойти, — продолжил князь.

Угу. Где бы еще взять этого ума… ну и удачи, и всего остального, включая меч-кладенец, скатерть-самобранку и верного кота… хотя нет, кот имеется. Зар, если что, не откажет.

Но остальное-то где?

— А потому нет нужды тащить все на себе. Просто скажи, чем помочь.

И я сказала:

— Если бы я знала…

Между прочим, правда чистейшая.