Глава 43

Они пришли одновременно.

Дядя мой и женщина с волосами цвета лютика. И вправду никогда таких желтых не видела, главное, ясно, что не крашеные. И цвет вот… не золотой, не медовый, а именно желтый, насыщенный.

И глаза желтые.

Круглые.

Личико округлое. Брови… и все-то в ней округлое, мягкое.

Нечеловеческое.

Бабушка?

Да она моложе меня выглядит! Где вселенская справедливость-то? Хотя… знаю. Где-то там, во Вселенной.

А дядя совсем не изменился. И «Нива» та же, разве что еще больше запылилась. И вылезает он осторожно, явно оберегая ногу.

Только свет стал ярче.

И та, другая, его увидела. Прищурилась. Вздохнула и шагнула навстречу.

— Между нами нет войны? — спросила она, протягивая ладошку. И дядя принял её очень осторожно, словно та была из хрусталя.

— Нет, — согласился он. — Между нами нет войны, дева из леса.

— Кьора, — она робка улыбнулась. — Это означает ласточка.

— Дмитрий.

— У людей странные имена. Но тебе подходит.

А потом она повернулась ко мне.

— Мой муж сказал, что ты хочешь меня видеть.

Вот…

— А мне сказал, что ты хочешь меня видеть, — лучше уж сразу обозначить, чем играть в недомолвки. Кьора закатила глаза.

— Мужчины… трусы!

— Он храбро сражался, — встрял дядюшка. — Я видел…

— В сражении легко. Взял меч и убивай себе врагов, — бабушка возражение отмела. — А в жизни все вы… трусы. Но да, пожалуй… я рада тебя видеть.

— Я… наверное, тоже… не знаю.

Кивок.

И взгляд.

— Позволишь войти?

Я позволила.

И мы снова сидели на кухне, пили чай и молчали. Все трое. Она первой встала и сказала:

— Потом. В другой раз я найду правильные слова. Но в тебе нет ничего от моего сына.

Она прижала руки к груди. И столько боли было в её жесте, что дядя отвернулся.

— Я надеялась, что боги дадут мне еще дитя, но…

— Ты ведь не из лесного народа? — догадка приходит, когда она поворачивается чуть в сторону, и на щеке проступает рисунок, снова золото.

Не из лесного.

Кто-то… тоже древний. Наверняка. И тайный. Тот, о ком в обычных учебниках не пишут. Зато многое становится ясно. И…

— Подожди, — я выхожу ненадолго. И возвращаюсь. — Вот…

Камней у меня не то, чтобы много, но есть еще.

— Может быть, этого хватит…

Она смотрит на них. И на меня тоже. Глаза у нее яркие, цвета солнца. И желтизна волос неравномерная, если приглядываться, то в них проступает зыбкий узор… языков огня?

Её рука в моей подрагивает.

— Хватит… — шепотом говорит она. — Когда-то… когда Брюок ушел из дому, чтобы увидеть мир, он встретил меня. Мой народ живет на краю моря, где соленая вода целует желтый песок. А потом свет злого солнца плавит его, сотворяя камни… мой народ берет силу у огня, что обретается в жерлах вулканов. Мой отец не хотел отпускать меня…

История.

Которая случилась однажды. Но эта хотя бы со счастливым концом… или нет?

— Его мать была не рада. Никто не был рад. И все говорили, что боги не дадут этому браку состояться. Но Брюок нашел семь камней. И сам ходил к дубу просить. И хватило… этого хватило. И когда мое дитя увидело свет, никто больше не мог сказать…

Она замолчала.

Выдохнула.

— Когда его не стало, многие приходили… говорили, что род не должен прерваться. Что, если не желает он отказываться от меня, то пускай. Его дом достаточно велик, чтобы нашлось в нем место иной деве. Или не одной даже, ибо найдется вдоволь желающих…

Только дед отказался?

Вот ведь…

— Я и сама сказала ему, что… стоит подумать. Выбрать. Рискнуть… я… понимала… сколь важен наследник. И ему, и всем лесным людям… но он упрямый. Такой упрямый… как и мой сын.

Пальцы сжимаются.

— Если… выйдет…

То я стану племянницей, которая на три десятка лет почти старше дяди. Или тети. Или не почти. Не факт же, что получится сразу.

— Если выйдет, — повторила я. — То… этот ребенок не будет моим отцом.

— Знаю, — она чуть склоняет голову. — Он будет совсем-совсем другим. И боль в моем сердце не исчезнет. Но, может, в нем появится что-то кроме боли… Спасибо.

Она отступает.

И улыбается.

— Если захочешь увидеть мир, то, как кипит кровь земли в жерлах вулканов, или как проливается она огненным дождем на землю, скажи. Я напишу своим родным. Они будут рады узнать, что моя кровь продолжилась достойно…

И ушла.

А превратилась она… вот не знаю, что это за зверь, такой весь яркий-яркий.

— Огнедух, — дядюшка посмотрел на стену, на которой таял отпечаток, то ли буква, то ли просто след лапы. — Теперь твоему дому не страшен огонь. Даже если его облить бензином, бензин сгорит, а вот дом останется.

Огонь и земля?

И после этого дорогой дедушка что-то там не одобрял в выборе отца? Или… он просто… семь змеиных камней — это много. А один ребенок — мало.

Он боялся, что у моего отца не будет детей?

Наследников?

Спросить… или не стоит. Иные раны затягиваются медленно. Ни к чему бередить.

— Как ты… себя чувствуешь? — оказавшись наедине с дядей, я вдруг совершеннейшим образом растерялась. О чем нам говорить?

— Куда лучше, чем прежде, — дядя улыбнулся неловко, кривовато так. — Все… налаживается. Наверное.

— Наверное?

— Я… нашел брата.

Прикусываю губу.

— Отец сказал… похоронил его. Спасибо.

— За что?

— Мы поговорили… с ним. И с Федькой. Он не держит зла. Он и вправду сбежать собирался. Не мог больше там, один… и получается, что все развалилось. Она… она не хотела убивать. Я так думаю.

Молчу.

Нечего сказать. Как узнать, хотела убивать сына безумная ныне старуха или не хотела? Или не зря лесные люди боятся безумия? Гниль души? Можно ли её излечить?

И как?

Тут живая вода вряд ли поможет…

— Вчера я не доглядел. Уснул почему-то… устал. Очень. Она как-то… дотянулась. Коснулась креста. Опасно это, а она… — дядя тяжко вздохнул. — Теперь думает, что её снова пять… точнее просто пять. Ничего не помнит. Никого. Это… страшно.

Страшно.

Я представила, что и я сама… представила и содрогнулась.

— Я нашел интернат. Хороший. Дорогой…

— Я помогу…

— Не надо, — он покачал головой. — У меня есть деньги. Просто как-то… и оставить не могу. За ней присматривать надо. Да и врач говорит, что это начало, что… может стать хуже в любой момент. И сиделку если только круглосуточную. А у нее еще давление. У мамы…

— Если интернат хороший…

Замолкаю.

Даже если хороший, совесть все равно будет грызть и мучить. И нашептывать, что его сыновний долг самому приглядывать.

— Ей пять, — дядя посмотрел на свои руки. — И она счастлива… вчера рассказывала, что вырастет и выйдет замуж. И муж у нее будет хороший. Он станет её любить…

Ком застревает в горле. И не только у меня. У него тоже. И мы снова смотрим друг на друга, и молчим.

— Там, в шкатулке… гвозди…

— Знаю.

— И крест…

— Это крест. Теперь. Один. Как-то так получилось… я читал записи, те, что ты сделала. И все верно. На той стороне… все яснее. Понятнее. Увидел. Призвал, и она откликнулась. Сила. Две части снова стали одним, как должно. Осталось лишь повторить тут. Странно, почему отец не увидел.

Нисколько. Он, как и многие люди, искал святыню, а не Бога. А разве гвозди могут быть святыми?

— И что теперь?

— Не знаю. Это… все-таки святыня. Из тех, что… ей не место в нашем захолустье.

В старом храме, обыкновенным и похожим на все сельские храмы одновременно. В нем нет ни должного пафоса, ни величия.

Ничего-то нет.

— Будет создана комиссия…

— Только будет? Еще не забрали?

— Пришло распоряжение. Я… сразу, как доложил, и отправился… в столицу, но… ей там не понравилось. Я хотел отдать, но оказалось…

…что избавиться от подобной вещи, коль уж она тебя выбрала, не так и просто.

— И как они… восприняли? Там?

— Неожиданно спокойно. Мне даже кое-какие бумаги выдали. Секретные… оказывается, раньше существовал рыцарский орден. Воинствующий. Еще в Византии. Основан был матерью Константина, того самого, Великого…

Который перековал гвозди из Креста Господня на уздечку. Помню.

— Во главе его встал сын Константина, Флавий Юлий Крисп[3]. Так мать Константина пыталась спасти его от гнева отца. И спасла, судя по всему. Главное, что задачей ордена было не только и не столько реликвии хранить, сколько способствовать… распространению веры…

А звучит весьма обтекаемо. И за словами этими стоит многое.

Войны.

Интриги.

И вот город…

— Орден не справился… и реликвии большей частью были уничтожены. И рыцари его пали. Не столько в сражениях, сколько…

— В интригах?

Дядя кивнул.

— То есть… сугубо теоретически…

— Даже не теоретически. Наш род восходит к Константину и его матери…

Я прислушалась к себе. Нет, не ощущаю величия. Вот хоть убей, не ощущаю. Да и… сколько лет прошло? Столетий? Та кровь, если подумать, ничем не лучше и не хуже любой иной.

Ведьминой ли.

Или же вот лесных людей, в которых, как оказалась и капля огненной была…

Запутано.

И что-то удалось распутать, а что-то нет.

— Мне предложили подумать над возрождением ордена. Но… не знаю, — дядя посмотрел в окно. — Я как-то… одно дело службы проводить, и совсем другое — орден этот. И для чего? С кем воевать сейчас? Кого и от кого защищать? И с женитьбой этой пристали. Мол, кровь пропадет… в общем, все сложно.

— Разберешься.

— Разберусь, конечно. Куда я денусь… про тебя пытались узнать.

Вот только внимания церкви мне не хватало.

— Не стоит опасаться. Ты здесь и к этому месту привязана. И князь никому не позволит хозяйничать на своих землях. Да и не только он. Так что… придется мне жену искать.

Сказано это было с печалью.

— Найдешь, — пообещала я. — Обязательно. Только…

— Я знаю. Я — не он. И… я никого не буду неволить.

Это было хорошее обещание.

И он его сдержит.

— Останешься? — предложила я. Дядя покачал головой. — Ночь на дворе. И вообще… ты устал, наверное. А толком и не поговорили.

— Поговорим еще.

Да.

Наверное.

Точнее обязательно. И я когда-нибудь выберусь в забытые уже места моего детства. К дяде ли в гости, к деду ли, на край ли мира… время есть.

Теперь есть.

Целая бездна времени.

Я проводила его до машины. И даже сказала:

— Будь осторожен…

— Буду, — пообещал он. — Не волнуйся, как я понял, я принял силу реликвии. А она приняла меня. Так что смерть в аварии мне не грозит. Да и вообще…

— Все одно, — говорю. — Будь осторожен. Люди… изобретательны.

И фантазия у них такая, что…

Но он уехал.

А я осталась. И стою вот, глядя на дорогу. А луна почти в полную силу вошла. И делаю вдох, а следом выдох. Голова кружится от запахов. А потом меня настигают и звуки.

Ветер.

Ветер играет на ветвях и листьях. И сверчки звенят, подхватывая мелодию. Гудят травы…

Ведьмина ночь?

Сегодня?

Я все-таки потерялась во времени. Вот совершенно… не должна быть сегодня. Но сила зовет. Сила кружит голову. И тапочки падают с ног. А я кружусь, кружусь, спеша обняться с луной.

И ветер растягивает волосы.

Обнимает.

Как и когда я оказываюсь на лугу? Не знаю. Главное, теперь я слышу, как поют травы, и земля полнится их голосами. И сами они, напитавшись силой, спешат вынести её вовне. Над лугом поднимается дрожащая зыбь.

Туман?

Он пахнет цветами, всеми и сразу, и от этого запаха голова окончательно идет кругом. И я спешу собрать с лепестков ночную росу.

Умоешься и красавицей станешь…

Старое поверье.

Но… умоюсь и стану.

Пусть унесет роса заботы. И болезни… на остров Буян, под камень-горюч… гори и горести, боль и тоску сердечную. И все-то что душе мешает летать. Ныне самое время расправить крылья.

— Ведьма…

Она идет навстречу, дева в золотом наряде, с золотым волосом, с золотою кожей, что покрыта мелкой змеиной чешуей. И глаза у нее тоже змеиные.

— Прости, — говорю ей, остановившись напротив. Руки мои полны росы и протягиваю её. — Я не сумела помочь…

— Отчего же? Он свободен.

— Он мертв.

— То был его выбор. Но он свободен. И я тоже.

— И что теперь?

— Вернусь в отцовы чертоги… а может… — она подставила ладони и роса упала на них невесомыми капельками. — Спасибо… сама я не умею…

Чешуя тает под прикосновениями. И змеиный хвост исчезает, и передо мной встает вдруг девушка, почти обыкновенная, только очень и очень красивая. На ней длинная юбка, прикрывающая босые ноги. И белая блуза смотрится, может, не слишком современно, но… ей идет.

Как и венок из цветов, что вырастают на волосах.

— У реки будут жечь костры, насколько я знаю, — говорю ей. — Или это завтра? Но в городе все равно весело… кафе там. Или клуб…

Не уверена, но подозреваю, что клуб в городе где-то да есть.

— Хорошо. Я… давно не гуляла меж людей. Уже и забыла, до чего неудобно это… привыкну.

Её пальцы пробежались по косе, разбирая пряди. А взамен мне протянули горсть.

— Змеевы камни?

— Они.

— Спасибо…

— То золото… ты видела. Тоже твое. По праву. Я держу свое слово… да и батюшка доволен. Просил передать, что ежели вдруг, то только позови. Он тебя в любой день в жены возьмет.

Змеевы камни горячи. И я не знаю, куда деть их.

— Кинь на землю, — посоветовала та, что подарила их. — Они запомнят руки. А утром соберешь…

Наверное, сила мне голову затуманила, если совет показался разумным. Да и травы сберегут. Я коснулась колючего листа осота, что скрылся меж мягких клеверов, попросив его приглядеть за сокровищем.

И осот сдвинул корни, принимая камни.

Когда я разогнулась, змеедевы уже не была. В город ушла? И мне бы… или нет. Меня тянуло в другую сторону. К дубу.

И я пошла. Сперва неспешно, но с каждым шагом быстрее. Сила, что наполнила воздух, теперь пела и в моей крови. Древняя. Исконная. Та, что сделала мир живым. И та, что сама была жизнью.

Лес встретил тьмой, расшитой россыпями светляков. И запахом травы, хвои. Шумом ветвей, гомоном птичьим. Этой ночью ни зверь, ни птица не уснет.

И не причинит вреда друг другу.

Этой ночью мир особый. Везде. И ноги несут меня к поляне. И отчего-то не удивляюсь, увидев княжича, который стоит рядом с огромным дубом.

Лют положил обе руки на кору. И голову запрокинул, разглядывая листву. А та светилась, переливалась то лазурью, то зеленью. И редкие желтые искорки то вспыхивали, то гасли.

Дуб…

— Красивый, — сказала я, останавливаясь. — Здравствуй.

— Здравствуй, — Лют повернулся. — Я… в сад вышел, а потом вдруг захотелось прогуляться… и так вот… гулял, гулял. А потом здесь очутился. Кажется, начинаю понимать, как Гор с Дивьяном заблудились. Хотя я не заблудился… но…

Его просто позвали.

И меня.

Сейчас вот. И я шагнула навстречу, протянув руку. А он коснулся этой руки. Прикосновение оказалось горячим, обжигающим. В крови запела сила…

— Ведьмина ночь, — сказала я.

— Да? Уже… я думал, завтра… по календарю завтра быть должна! Точно… костры ведь дед сказал готовить и…

И потому что завтра будет гулять весь город. Для многих Ведьмина ночь — повод для веселья. И шума… но настоящая, она другая.

Она для тех, кто слышит.

Для тех, кого позовет, земля ли, сила… и Лют понял. А луна, пробившись сквозь ветви дуба, плеснула светом. Щедро так… и в голове окончательно зашумела. И не знаю, кто из нас первый к кому потянулся, но это было правильно.

Розы?

Шампанское?

Что там еще положено… шелк простыней? Листья дуба тоже могут быть шелковыми. А трава пахнет так, что… наверное, сходить с ума можно по-разному.

Если так, как сейчас, то это даже приятно.

И хорошо.

И плевать… и только хочется, чтобы эта вот ночь длилась вечно. Ну или хотя бы до рассвета. И наверное, не только мне…

— Теперь, — Лют сорвал травинку и, скрутив кольцо, протянул мне. — Ты за меня точно замуж выйти обязана.

— Это еще почему?

Ночью тепло.

И ветер играет, скользит по коже. И до рассвета всего ничего, но пока еще есть время, просто лежать вот. Смотреть на листья дуба, луну или того, кто рядом.

— Завлекла темной ночью в лес… соблазнила добра молодца. Приворожила.

— Ведьма, — говорю.

— Как есть ведьма, — соглашается Лют.

И смеемся оба. И на смех этот дуб отзывается шелестом. И в нем мне чудится одобрение. А колечко, пусть травяное, но в пору пришлось.