Глава 7 Как устроить концерт для неба

Ванда стояла перед выбором: либо погрузиться в безысходное уныние на диванчике в кабинете Артема, предаваясь потоку слез, либо предпринять попытку что-то изменить. Ее деятельная натура категорически отвергала бессмысленные рыдания, которые не могли бы улучшить ситуацию. Подчиняясь импульсу, она направилась вглубь Резиденции, уходя прочь от сияющих и стерильных коридоров административного этажа. Ее путь лежал в самое старое и, по слухам, заброшенное крыло, где царил аромат не озона от магических устройств, а пыли веков, воска и старых, потрескавшихся от времени книг. Она направлялась в Главную Библиотеку Снежегорска. Кому, в самом деле, нужна огромная библиотека, когда у всех есть магия и магические планшеты с доступом ко всей необходимой информации? Ну да, конечно. – Ты уверена, что стоит это делать? – ворчал Буря, устроившись на её плече. Его перья топорщились от волнения. – В прошлый раз ты полезла в древние книги в поисках «простого заклинания для поиска ключей», и мы целый месяц отмывали фиолетовую краску с потолка спальни начальника твоей службы доставки. – Тогда я неверно поняла слово «призвать»! – Ванда отмахнулась, с усилием толкая массивную дубовую дверь с изысканной резьбой, изображающей дремлющих драконов. – Я думала, что заклинание вызовет ключи ко мне, но вместо этого оно призвало какого-то древнего духа, который и оставил ту краску. Но это не важно, Бусь! Теперь всё по-другому. Я точно знаю, что ищу. Я чувствую это. Дверь медленно отворилась, издав протяжный скрип, словно не хотела пропускать их внутрь. Вместе с ведьмочкой в помещение ворвался сквозняк, поднимая облако пыли, заставившее Ванду трижды чихнуть. Библиотека выглядела как гигантская пещера, где полки из темного, почти черного дерева уходили ввысь, растворяясь в тенях под массивным сводчатым потолком. Воздух был наполнен особой, почти мистической тишиной, которую изредка нарушали тихий треск старых кожаных переплетов и шепот страниц, будто переговаривающихся во сне. – И что же привело нас, о великая и могущественная а также крайне чувствительная ведьма-всезнайка? – спросил Буря, взмывая на одну из ближайших полок и аккуратно сдувая пыль с толстого корешка массивной книги. – «Тысяча и один способ засолить огородного страшилу». Хм, полезная литература, но, боюсь, не то. – Мы ищем не «что», а «как», – сказала Ванда, скользя пальцами по шершавым корешкам, ощущая вековую мудрость через прикосновения. – Артем пытается достичь сияния с помощью точных, но бездушных расчетов. Он хочет заставить небо светиться, как лампочку. Его подход очень ответственный, конечно, но… без эмоций. Все строго по правилам, по полочкам. А вдруг он ошибается? Возможно, он идет к созданию чудес не с той стороны? – А по-твоему, с какой стороны правильно? Сзади? Сбоку? С помощью пинка и ободряющего слова? – С творческой! – Ванда остановилась у дальнего, покрытого пылью стеллажа, на котором лежали не книги, а рукописные свитки в тугих кожаных футлярах. Они выглядели настолько древними, что казались готовыми рассыпаться в прах. Их кожа потрескалась, а металлические застежки покрылись рыжей ржавчиной. – Сияние… оно живое, Буря! Оно дышит, танцует, поет! Его нельзя загнать в алгоритм. Его нужно… почувствовать? Не знаю, как это объяснить, но я вижу это как совместный радостный танец. Поделись с ним своей живой радостью, искренними чувствами, и оно ответит. А вот эти графики, цифры, расчеты… Не уверена, Буся. Она потянулась за свитком на верхней полке, но он оказался слишком высоко. Ванда привстала на цыпочки и подпрыгнула, но в этот момент её нога зацепилась за шелковую закладку другого фолианта. Равновесие было нарушено. С грохотом, который можно было сравнить с падением вазона с кактусом с десятого этажа, она рухнула на пол, утянув за собой несколько тяжелых томов по истории ледникового периода. – Классика жанра, – заметил Буря, не обращая внимания на это представление. – Ни одно посещение библиотеки не обходится без твоего акробатического этюда. Только ведьмочка совсем не обратила на пернатого друга ни малейшего внимания. Она потянулась к ушибленной ноге, но замерла на середине движения. – Ой! – воскликнула Ванда, но не от боли, а от внезапного восторга. Прямо перед её лицом на каменный пол упал и развернулся тот самый свиток, за которым она тянулась. На его пожелтевшей от времени коже были изображены не схемы, не формулы и не руны, а изящные, закругленные линии, напоминающие движение ветра, какие-то магические завихрения ну или музыкальные ноты, записанные на неизвестном языке. Сверху было выведено витиеватыми, почти художественными буквами: «Симфония Холодного Огня. Напев для Призыва и Беседы с Небесными Танцорами». – Вот оно! – тихо произнесла она, с благоговением убирая пыль с пергамента. – Взгляни, Буря! Здесь нет чисел! Нет команд! Здесь есть ритм! Темп! Эмоции! Здесь написано: «Вдох – как нежный танец падающей снежинки, выдох – как взмах крыла полярной совы, сердце – как барабан, отбивающий ритм вселенной…» – А вздох – как предчувствие неизбежной катастрофы, – мрачно заметил Буря, подходя к ней и внимательно рассматривая загадочные символы. – И ты собираешься использовать Это? Этот… шаманский экспромт? После того как проверенная годами и до миллиметра отточенная система дала сбой? Ванда, Артём тебя уничтожит. И я сейчас не преувеличиваю. Если ты попытаешься предложить ему эту «гениальную» идею, он это сделает. Медленно. Со вкусом. С помощью калькулятора, таблиц Excel и трёхсот семидесяти страниц регламента о магической безопасности. – Он не уничтожит, – Ванда поднялась, осторожно, как драгоценную вазу, сворачивая пергамент. – Потому что я его не спрошу. Глаза совы расширились до размеров блюдец. – Ты окончательно потеряла рассудок? Хочешь провернуть это без ведома Снегирева?! Ванда, это не просто случайность вроде пролитого эликсира и усыпленного босса. Это нечто на уровне «я устроила несанкционированное магическое воздействие на погоду целого региона, чтобы доказать свою правоту»! Тебя не просто уволят, тебя заморозят в айсберг и выставят в музее как предостережение будущим поколениям! – Я не могу бездействовать, видя, как он разрушает себя! – выдохнула она, сжимая свиток так, что пальцы побелели. – Артем сломлен. Его уверенность в себе разрушена. Кто-то должен показать ему другой путь. Даже если это вызовет его ярость. Даже если он выгонит меня. Даже если мое тело окажется в айсберге у входа в резиденцию. Я должна хотя бы попытаться. Иначе я не смогу жить с этим. Она посмотрела на Бурю с решимостью и болью, что заставило его отступить, беспомощно взмахнув крыльями. – Ладно, – сдался он, издав звук, похожий на скрежет. – Твоя воля. Но когда нас будут судить чрезвычайным волшебным трибуналом за нарушение целого ряда магических законов, напомни мне заявить в последнем слове, что я был против. И чтобы мне дали вишневого сока. *** Артем сидел в своем кабинете, погруженный в глубокую темноту, которую едва рассеивал слабый свет уличных фонарей за окном. Он не работал и не двигался. Его взгляд был прикован не к темному экрану планшета, на котором не было ни единого признака жизни. На столе перед ним лежал единственный лист бумаги, исписанный его аккуратным почерком – те самые расчеты с роковой ошибкой. Он смотрел на цифры, но не видел их. Перед ним стоял его провал, унижение, разочарование и жалость в глазах подчиненных. Он не просто провалил проект. Он стал главным разочарованием года, как для жителей Снежегорска, так и для всего мира. Праздника не будет. И виноват в этом он. Его мир, всегда прочный, предсказуемый и безопасный, рушился, как карточный домик, из-за одного необдуманного движения. Его движения. Впервые в жизни Артем ощутил себя не архитектором своей судьбы, а ребенком, который с любовью строит песочные замки у воды, а затем сталкивается с первым в жизни разочарованием – когда безжалостная волна разрушает его творение прямо на глазах. Бездумно обведя взглядом кабинет, Снегирев замер рассматривая тот самый термос с чаем, который он давал Ванде в Башне Кристалла. Термос стоял на краю стола, одинокий и забытый. Молчаливый свидетель проявленной слабости. Артем медленно потянулся к нему, открутил крышку. Чай давно остыл, превратившись в мутную, холодную жидкость. Снегирев сделал маленький глоток. Горьковатый, ледяной вкус идеально совпал с нынешним состоянием мага. Это был вкус поражения. Только насладиться напитком сомнительной свежести Артем не успел. Он услышал нечто… Нечто непонятное. Сначала это был едва уловимый звук, похожий на шепот доносящийся издалека. Но звук стал нарастать, приближаться, заполняя пространство. Это была музыка. Но не та, что играет из динамиков – созданная магическими музыкальными автоматами. Слишком правильная, выверенная, с нужным тоном звучания радости и идеально выверенным количеством праздничного предвкушения. Проверенная и прошедшая контроль качества. Это была настоящая музыка. Живая, дышащая. Она состояла из скрипа и потрескивания лопающегося льда, шелеста ветра в сосновых иголках, звона далеких звезд и мерного биения сердца ночи. Артем подошел к окну, побуждаемый инстинктом, который оказался сильнее его разочарования. И увидел. На центральной площади, прямо напротив его окон, в свете одинокого фонаря стояла Ванда. На ней снова была надета смешная ведьминская шляпа с кривым помпоном на конце. В одной руке она держала развернутый свиток, а в другой – свое обгорелое, но подчиненное помело. Именно этим жалким подобием транспортного средства Забавушкина будто дирижировала перед невидимым оркестром, размахивая древком в такт странной, незнакомой музыке. При этом она не произносила никаких заклинаний. Казалось, ведьмочка танцевала. Ее движения были неуклюжими, без грации профессиональных танцоров, но полными дикой, первобытной выразительности. Она кружилась, подпрыгивала, взмахивала руками, словно пытаясь поймать невидимые нити, свисающие с неба, обвить их вокруг пальцев и дернуть, как кукловод. И еще она смеялась, тихо, но искренне. И небо отвечало ей. В черной бархатной глубине ночи, высоко над головой ведьмы, начало зарождаться свечение. Оно отличалось от голограммы, которую он видел раньше: не было ни яркой геометрии, ни предсказуемости. Это было живое существо, дышащее в такт мелодии ведьмы. Свет переливался из изумрудно-зеленого в фиолетовый, затем в розовый и золотой, в цвет, которому не подобрать названия. Он пульсировал в унисон с ее движениями, то вспыхивая ослепительным заревом, то угасая до едва заметного мерцания, словно отражая ритм ее сердца и дыхания. Это свечение было хаотичным, непредсказуемым, не подчинялось никаким законам, кроме, кажется, желаний ведьмы, и от этого казалось безумно, пронзительно прекрасным. Артем стоял у окна, не в силах отвести взгляд. Он видел не просто магический ритуал. Он видел искреннюю, ничем не сдерживаемую радость. Именно о такой Ванда так наивно и упрямо твердила ему в Зале Кристалла, а он не захотел услышать ее. Но сейчас он видел – ведьма не создавала это свечение силой. Она его призвала. Пригласила поиграть вместе. И оно пришло. Снегирев ожидал ощутить гнев. Возмущение этой самодеятельностью, раздражение от нарушения всех существующих протоколов. Но гнева не было. Вместо этого он почувствовал… восторг. Глубокий, щемящий, почти детский экстаз от одного лишь вида того, что происходило на небе. И зависть. Чистую, белую зависть к той свободе, с которой ведьмочка это сделала. Он смотрел на Ванду: ее рыжие волосы, растрепанные ветром, лицо, сосредоточенное и сверкающее от безудержного счастья, и смешные, потрепанные валенки, скользящие по утрамбованному снегу. В этот момент что-то в его душе, сжатое в тугой, болезненный узел, вдруг расслабилось. С оглушительным треском, достойным разрушения ледника, многолетняя броня изо льда в его душе треснула. Артем не заметил, как оказался на площади, и не помнил, как спускался по лестнице и шел через залы. Просто подошел к ведьмочке, когда последние отблески сияния медленно растворялись в ночной тьме, словно неохотно оставляя землю. Ванда, уставшая, раскрасневшаяся и переполненная счастьем, опустила руки и вдруг увидела Снегирева. Ее улыбка, которая светилась ярче солнца, мгновенно угасла, сменившись виноватым и испуганным выражением лица. Она сжалась, готовясь к буре. – Артём Константинович… Я… – она сглотнула, готовая к взрыву, к громогласному едкому разносу, к тому, что он назовет её действия верхом безответственности. Но он не проронил ни слова. Лишь приблизился вплотную. Его лицо в свете фонаря оставалось серьезным, но в глазах – в этих удивительных, красивых и строгих серых глазах – не было и следа гнева. В них читалось нечто иное – неприкрытое, искреннее, почти научное любопытство, смешанное с пока невысказанным восторгом. – Это было… – он запнулся, подбирая нужное слово. И наконец нашел его. То самое слово, что однажды вырвалось у него в Зале Кристалла, когда он говорил о дикой магии. Единственное, что могло описать увиденное. – …красиво. Ванда замерла с открытым ртом, не веря своим ушам. Она боялась моргнуть, чтобы не разрушить этот момент. – Как? – его голос дрожал, был тихим, взволнованным и почти лишенным привычной уверенности. – Как ты это сделала? Она неуверенно указала на свиток, все еще зажатый в ее руке. – Я просто… следовала музыке. Я слушала небо. Ведь следовать инструкциям я так и не научилась. А еще я немного… импровизировала. Произнося это слово, Ванда едва не зажмурилась. Но сдержалась, и правильно. Артем взглянул на свиток, затем перевел взгляд на небо, где еще мерцало эхо сияния, и снова посмотрел на нее. На эту несуразную, непоседливую, непосредственную девушку, которая только что одним своим «просто» сделала то, что он не смог достичь со всеми своими технологиями. И тут Снегирев сделал самое неожиданное и иррациональное действие в своей тщательно спланированной жизни. Он медленно, словно боясь спугнуть хрупкую бабочку или, – вернее будет сказать, – пробудившееся в нем чувства, протянул руку и снял с девичьего плеча идеальную снежинку, упавшую с неба. – Покажи, – спокойно, но твердо сказал он. – Научи меня, Ванда.