Глава 35

Я медленно вложила свою ладонь в руку Вальмонта. Его пальцы сомкнулись на моих - твёрдые, властные. Я почувствовала живую прохладу кожи, и этот холод почему-то обжигал не хуже открытого огня. В этой хватке чувствовалась абсолютная, нечеловеческая сила и уверенность того, кто привык брать всё, что пожелает. Альбинос шагнул вперёд, вторгаясь в мое личное пространство. Он вёл в танце безупречно, с пугающей грацией хищника. В каждом движении, в каждом повороте я чувствовала жёсткий, почти гипнотический контроль. Потомок Князя Тьмы не просто направлял меня, он подчинял себе и ритм, и даже моё дыхание. Рука на талии лежала уверенно и собственнически, прижимая меня к мужскому телу. И в этом головокружительном вихре мир вокруг смазался в одно размытое пятно. Остались только фиалковые глаза, неотрывно смотрящие в мои, и это пьянящее, опасное чувство близости, от которого предательски сдавливало в груди. Вальмонт словно играл со мной, балансируя на тонкой грани между угрозой и откровенным соблазнением. Я чувствовала, как поддаюсь его очарованию, но отчаянно сопротивлялась этому. Мой взгляд скользнул по залу, и вот тут-то меня словно холодной водой окатили. В нескольких парах от нас я заметила графа Северского. Как и Вальмонт, он выглядел безупречно: тёмный фрак, безукоризненная осанка. Его партнершей была милая блондинка, совсем юная, не старше двадцати, с сияющими глазами и очаровательной улыбкой. Наши взгляды встретились всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы мир вокруг окончательно перестал существовать. И в этот момент Северский перевёл взгляд на руку Вальмонта, по-хозяйски лежащую на моей талии. - Вы отвлеклись, Татьяна Фёдоровна, - низкий вибрирующий голос Вальмонта раздался прямо у моего уха, заставив вздрогнуть. - Неужели господин Северский интересует вас больше, чем наш танец? Он чуть сильнее сжал мои пальцы, возвращая внимание на себя. Необычные глаза изменились, превращаясь в тёмные пятна. Ритм вальса ускорился, становясь почти неистовым. Юлиан вёл в танце так уверенно, что у меня кружилась голова. Мы пересеклись с танцующей рядом парой, и я мельком увидела Дмитрия. Он выглядел напряжённым, а его партнерша едва поспевала за ним. В какой-то момент, на долю секунды, Вальмонт ослабил хватку. Его ладонь скользнула по моей спине, и прежде чем я успела выдохнуть, меня подхватили другие руки. - Позвольте, маркиз, - прозвучал низкий голос Тайного советника. Юлиану ничего не оставалось делать, как изящно склонить голову, увлекая за собой опешившую блондинку. Это было грубым нарушением этикета, почти вызовом, но сделано так идеально, словно мы были актёрами в заранее отрепетированной сцене. - Теперь мне понятно, что держит вас подле Вальмонта, - процедил Северский сквозь зубы, и в его голосе я отчётливо услышала ядовитую насмешку, смешанную с чем-то пугающе горячим. - Он страстно желает вас, Татьяна Федоровна. И, кажется, даже не считает нужным это скрывать. Я выдержала его колючий взгляд, не отводя глаз. - Неужели вы, Дмитрий Александрович, вменяете мне в вину чужие нескромные помыслы? Моя совесть не обязана отвечать за них. И уж тем более я не несу ответственности за пожары, которые Вальмонт сам раздувает в своей голове. Он криво усмехнулся и замолчал. Воспользовавшись этим, я подалась вперёд и быстро заговорила: - Дмитрий Александрович... я прошу вас! Помогите мне! Северский на мгновение сбился с шага. Его взгляд стал предельно удивлённым. - О чём вы говорите? - Выслушайте меня! Варвара Рогожина творит чудовищные вещи! Если ваша интуиция всё еще при вас, как и удивительные способности, вы должны были почувствовать это! Поверьте мне, сейчас решается судьба невинных детей! - Вы открываетесь мне с совершенно новой стороны, Татьяна Фёдоровна, - прошептал Тайный советник с каким-то странным раздражением, в котором, тем не менее, сквозили нотки восхищения. - Хорошо. Я слушаю. Что я могу сделать для вас? Я вцепилась в его плечо и зашептала: - Ровно в восемь нужно снять с Рогожиной брошь! Прошу вас, Дмитрий Александрович! Северский коротко, почти хищно усмехнулся. В его взгляде, скользнувшем по залу, читалось ледяное пренебрежение ко всему. Я немного растерялась. Но прежде чем успела подыскать достойный ответ, Дмитрий Александрович снова усмехнулся, и в этой улыбке было столько опасного обаяния, что у меня перехватило дыхание.- Меня мало заботит мелочь, кружащая у моих сетей… - его голос стал низким, бархатистым, пробирающим до самого внутреннего естества. - Но я помогу вам, Татьяна Фёдоровна. Считайте это слабостью мужчины, который не в силах отказать женщине, когда она просит с таким... пылающим взором. Однако у меня вопрос: зачем вам всё это? Какую игру вы ведёте на самом деле? - Впрочем, не утруждайте себя ложью. Я всё равно разгадаю вашу тайну... Срывать покровы с вашей души куда интереснее, чем слушать готовые ответы. Но вы должны пообещать мне, что за мою услугу я получу плату. - Какую? - выдохнула я, чувствуя, как щёки обжигает внезапный жар. Мы кружились в вальсе, и сила притяжения то прижимала меня к твердому плечу Северского, то заставляла отклоняться назад, удерживаемая лишь его сильной рукой. В голове промелькнули дерзкие, почти непристойные образы: полумрак, шёпот, близость, выходящая далеко за рамки приличий... Я испугалась собственного воображения. - Всего лишь ужин, Татьяна Фёдоровна, - прошептал Тайный советник, и я почувствовала его тёплое дыхание на своей коже. Он явно наслаждался моим смущением. - Только вы и я. И ничего более. Пальцы Северского слегка сжали мою талию. Это было обещание и вызов одновременно. Чувственный подтекст его слов был настолько осязаемым, что казался густым, как аромат ночных цветов. Умело маневрируя, Дмитрий Александрович повёл меня сквозь толпу, пока мы не оказались совсем близко от Варвары Рогожиной. Благотворительница кокетливо смеялась, кружась с молодым офицером. Северский филигранно, будто случайно, задел офицера плечом. Пара вынужденно остановилась. - Простите великодушно, сударь, - мягко, вежливо, с лёгкой долей светского сожаления произнёс Тайный советник. - Теснота в зале сегодня просто невообразимая. Офицер начал было что-то отвечать, но тут... мир вокруг будто надломился. Я почувствовала, как воздух внезапно загустел, словно мы оказались на дне океана. Звуки оркестра, стали ватными, приглушёнными... Время замедлило свой бег, а затем и вовсе замерло в тягучем безмолвии. Я в ужасе подняла глаза на Северского и едва не вскрикнула. Его лицо менялось. Привычные черты заострились, брови изломились под хищным демоническим углом. Кожа стала бледной, почти прозрачной, а скулы провалились, придавая ему сходство с прекрасным и грозным падшим ангелом. Но страшнее всего были глаза: зрачки вытянулись в узкие вертикальные щели, как у рептилии, а радужка вспыхнула холодным неземным светом. Это была красота самого Ада - совершенная в своем уродстве, властная и неоспоримая… В этот миг первый удар часов гулко отозвался в замершем пространстве. Восемь вечера. Длинные бледные пальцы Дмитрия Александровича протянулась к груди Рогожиной, и через секунду брошь оказалась в его руке. В ту же секунду словно лопнула натянутая струна, и время рвануло вперёд. Грянул оркестр, зазвучал шум голосов и смех. Всё пришло в движение. Пары закружились с прежней скоростью, офицер договорил свою фразу, даже не заметив паузы, а Рогожина так и не поняла, что лишилась своего сокровища. Северский же снова улыбался мне своей обычной, чуть насмешливой улыбкой. Но в глубине его зрачков, которые медленно возвращали человеческую форму, всё ещё плясали искры того самого инфернального огня. ______________ Но плакать... плакать больше он не может.*Его глаза — подземные озера, Покинутые царские чертоги. Отмечен знаком высшего позора, Он никогда не говорит о Боге. Его уста — пурпуровая рана От лезвия, пропитанного ядом; Печальные, сомкнувшиеся рано, Они зовут к непознанным усладам. И руки — бледный мрамор полнолуний, В них ужасы неснятого проклятья, Они ласкали девушек-колдуний И ведали кровавые распятья. Ему в веках достался странный жребий — Служить мечтой убийцы и поэта, Быть может, как родился он — на небе Кровавая растаяла комета. В его душе столетние обиды, В его душе печали без названья. На все сады Мадонны и Киприды Не променяет он воспоминанья. Он злобен, но не злобой святотатца, И нежен цвет его атласной кожи. Он может улыбаться и смеяться, * Николай Гумилев “Портрет мужчины”