Глава 50

Голос полковника Родина окончательно выдернул меня из вязкого марева. - Что здесь происходит?! - он переводил ошарашенный взгляд с меня на Северского, а потом на скорчившуюся на полу Завьялову. Жандармы за его спиной напряжённо сжали рукояти револьверов. Дмитрий медленно отстранился от меня. Его лицо в одно мгновение превратилось в непроницаемую маску. - Мы поговорим с вами потом, Татьяна Фёдоровна, - тон Тайного советника стал безупречно светским, даже слегка холодным, но я видела, как в глубине его зрачков всё еще догорают остатки тёмного пламени. - А сейчас я вынужден откланяться. Прошу вас, будьте осторожны с Тьмой. Теперь вы понимаете, к чему она может вас привести? И да, думаю, оставим нашу встречу только для нас… Остальные ничего не вспомнят. Северский сделал шаг назад и вдруг заговорил на латыни: - Obscura mens, oblita lux. Quod vidistis, umbra devoret. Nihil fuit, nihil est. Dormite in ignorantia…* В ту же минуту глаза Родина остекленел. Жандармы застыли, превратившись в живые статуи. Даже Завьялова перестала хрипеть, уставившись в пустоту невидящим взглядом. Время для них просто остановилось. Дмитрий повернулся ко мне, и на мгновение его маска дрогнула. Он посмотрел на меня так, словно хотел забрать с собой. А потом взял мою руку и медленно прижал к своим губам. - До встречи, Татьяна, - едва слышно произнёс он. – Сегодня я навещу вас. И прежде чем я успела хоть что-то сказать, граф развернулся и просто растворился в тенях за аркой, словно его никогда и не было. Но как Северский вообще здесь оказался? Полковник резко мотнул головой. Его взгляд, только что пустой и остекленевший, начал обретать осмысленность. Он огляделся по сторонам с явным недоумением, будто на мгновение забыл, где находится и как здесь оказался. А я смотрела на Родина и не могла избавиться от внутреннего трепета. Победоносцев лично отбирал этих людей: лучшие из лучших, «псы Империи», чей разум прошёл через такие тренировки и закалку, что их не должен был взять ни один морок, ни одно внушение. Они были щитом против любой чертовщины. Но Северский с лёгкостью прошёл сквозь эту защиту. Его сила была исключительной. - Татьяна Фёдоровна! - полковник в два шага оказался рядом и схватил меня за плечи, внимательно всматриваясь в лицо. - Вы бледны как полотно... Эта дрянь не причинила вам вреда? Он бросил брезгливый взгляд на Завьялову. - Нет... нет, - я заставила себя улыбнуться, хотя губы едва слушались. - Всё в порядке, Александр Васильевич. Не беспокойтесь. Прасковья Ильинична же прижимала дрожащую руку к груди, уставившись в одну точку перед собой. Морок ещё не отпустил её. Я посмотрела на алтарь. Жертвенник, вмурованный в пол, изменился. В нём больше не было той бездонной засасывающей черноты. Тьма, которая пульсировала в нём веками, испарилась. Капище выглядело... куском мёртвого камня. Холодный пот прошиб меня от затылка до пят. Тьма ушла. Но куда она могла деться? В голове мелькнула страшная леденящая мысль: «Она не ушла. Она нашла новый дом.». Я почувствовала, как печать на спине, недавно горевшая огнём, вдруг затихла, став подозрительно… сытой. Словно паразит, который только что закончил роскошный ужин. «Неужели я... впитала всё это в себя?» - эта догадка была настолько ужасной, что я судорожно вздохнула, заставляя себя отогнать её, запереть в самый дальний угол сознания. Сейчас самое главное — страдающие души. Я медленно опустилась на колени: прямо на грязный ледяной пол перед освободившимся от зла и тьмы камнем. Мои ладони легли на шершавую поверхность алтаря. - Господи Иисусе Христе, упокой души рабов Твоих, в неволе и муках скончавшихся... Узы каменные - рассыпьтесь, цепи невидимые - падите. Не кровью купленное, не волей данное, а тьмой закованное ныне мною отпускается. Идите на свет, где нет ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная... - я почувствовала, как под моими ладонями камень едва заметно завибрировал, и продолжила: - Земля - земле, прах - праху, а искра божья - к небесам. Уходите. Вы свободны. По комнате пронёсся едва слышный многоголосый вздох. Казалось, сотни несчастных испытали облегчение. Воздух на мгновение стал тёплым, запахло весенним лугом и почему-то ладаном… Краем глаза я увидела, как Родин перекрестился, а жандармы невольно сняли фуражки. Алтарь под моими руками пошёл мелкими трещинами и рассыпался в серую пыль. Всё было кончено. Души ушли. Но я знала, что этот вечер изменил и меня навсегда. Поднявшись с колен, я подошла к Завьяловой. Холёная, сияющая молодостью красавица, встречавшая нас сегодня днём, исчезла. Теперь передо мной сидела женщина лет шестидесяти с лёгкой проседью в тёмных волосах. - Ваш грех, Прасковья Ильинична, так велик, что земного правосудия для него будет мало. Мой вам совет: остаток дней своих проведите в молитве. Уйдите в монастырь, запритесь в самой дальней келье. Это самое меньшее, что вы можете сделать, чтобы хотя бы попытаться отмолить ту тьму, которую вы впустили в этот мир, - обратилась я к ней. - И отпустите несчастную утопленницу. Перестаньте терзать её: она достаточно настрадалась по вашей милости. Завьялова медленно подняла на меня взгляд. В её глазах не было раскаяния — только бесконечная выжженная пустота и тлеющий уголёк безумия. Она заговорила свистящим жутковатым шёпотом: - Чтобы я ни сделала... какие бы счета мне ни предъявляли там, - женщина ткнула костлявым пальцем вверх, - но к утопленнице не имею никакого отношения. Да, я губила девок-крестьянок. И Анфису я хотела извести: ведь не пара она моему сыну. Но я успела лишь передать ей заговорённый гребень, чтобы она зачахла понемногу. Но вот только остальное приписывать мне не надо! Мы с Родиным переглянулись. Похоже, ещё кто-то или что-то другое охотится на здешних землях. - Александр Васильевич, кажется, наше дело очень далеко от завершения. *** Жандармы увели Прасковью Ильиничну, а мы направились к главному входу усадьбы. Полковник не стал церемониться. Его кулак обрушился на дверь с такой силой, что эхо разлетелось по всей округе. Когда замок, наконец, щёлкнул, на пороге показалась уже знакомая нам служанка. Свеча в её руке дрожала. - Барыня почивает… - Твоя барыня задержана! – рявкнул Родин. - В сторону! Он отодвинул испуганную служанку плечом и, войдя в дом, мы поднялись по лестнице на второй этаж. Служанка семенила следом, несвязно причитая и всхлипывая. - Где комната Арсения? - Родин обернулся к ней на верхней площадке. Его взгляд не обещал ничего хорошего. - Открывай. Немедленно! Трясясь всем телом, женщина выудила связку ключей и открыла ближайшую дверь. Переступив порог, я сразу увидела в полумраке худой высокий силуэт в белой ночной сорочке. - Арсений? – тихо произнесла я, и он сделал шаг вперёд. - Кто вы? Где моя мать? - Мне очень жаль, но Прасковья Ильинична задержана, - ответил Родин. После чего, повернувшись к служанке, резко сказал: - Зажгите, в конце концов, свечи! Та засуетилась у подсвечника, и вскоре вспыхнувший свет выхватил из темноты молодого человека. Он был поразительно красив: той утончённой красотой, которая встречается лишь на старинных полотнах. Высокий, пугающе худощавый, в белоснежной длинной сорочке, которая подчеркивала его нездоровую бледность. Огромные, тёмные, обрамленные густыми ресницами, глаза казались двумя бездонными омутами на застывшем лице Арсения. - Это правда? – хрипло поинтересовался он. - Моя мать больше никому не причинит зла? - Да, Арсений Павлович, - полковник немного смягчил тон, явно поддавшись этому обезоруживающему виду жертвы. - Прасковья Ильинична под стражей. Теперь вам ничего не угрожает. Арсений медленно выдохнул, его плечи опустились, словно с них сняли непосильный груз. Парень на секунду прикрыл глаза, и на красиво очерченных губах появилась слабая, едва заметная улыбка. __________ * Obscura mens, oblita lux. Quod vidistis, umbra devoret. Nihil fuit, nihil est. Dormite in ignorantia… (лат.) - Темный разум, забывший свет. То, что вы видели, пусть поглотит тень. Ничего не было, ничего нет. Спите в неведении…