Глава 65

После ухода Ирины Бесовой я ещё долго сидела в библиотеке, глядя на прогоревшие угли в камине, пока не почувствовала, что если мои раздумья продлятся чуть дольше, стены начнут душить меня. Нужно было срочно выйти на воздух, проветрить голову и хоть немного отвлечься от мыслей о Вальмонтах, о матери Северского и о той опасной игре, которую мы затеяли. Я позвала Прасковью и распорядилась одеть Серафиму. Прогулка по Летнему саду сейчас точно не помешает. Услышав о прогулке, малышка очень обрадовалась, и пока горничная наряжала её, девочка не умолкала ни на секунду. Я стояла у окна, слушала детский щебет и пыталась улыбаться. Но мысли продолжали крутиться вокруг одного и того же: как выманить Нуара Вальмонта так, чтобы он не заподозрил ловушку? В экипаже Серафима с горящими глазами рассказывала, как вчера Рыжик пытался поймать солнечный зайчик на стене, как потом упал с подоконника прямо в корзину с нитками Прасковьи. Девочка размахивала ручками, смеялась, прижималась ко мне, заглядывала в глаза. Я смеялась вместе с ней, гладила по головке, но мои мысли всё так же были далеко. Наконец карета остановилась у кованых ворот Летнего сада. День выдался на удивление ласковым: ярко светило солнце, лёгкий ветерок разносил аромат первых цветов, а небо было чистым, без единого облачка. По широким, посыпанным мелким песком дорожкам гуляли нарядные дамы, бегали дети с обручами, важно прогуливались гувернантки с воспитанниками. Где-то дальше слышался смех и плеск воды - дети запускали кораблики. Высокие старые липы уже начали распускать первые клейкие листочки, а под ними в тени ещё лежали остатки талого снега, словно напоминание, что зима отступила совсем недавно. Серафима то останавливалась посмотреть на важного селезня, гордо расхаживающего у края пруда, то приседала, чтобы разглядеть крошечные фиалки, пробившиеся сквозь прошлогоднюю траву. - Танечка, смотри, какая уточка смешная! У неё на голове как будто корона из зелёных перьев! — восторженно зашептала девочка, не сводя глаз с селезня. Но тут же её внимание переключилось. - А это что? Мячики? Я проследила за её взглядом и улыбнулась. У края дорожки расположился лоточник с передвижным прилавком, над которым колыхались пестрые флажки, завлекая маленьких прохожих. - Пойдём, выберем тебе что-нибудь. Купим всё, что захочешь. Девочка восторженно ахнула и, забыв об утке, потянула меня к игрушкам. У Серафимы буквально разбежались глаза от обилия сокровищ, выставленных на обозрение. На прилавке стояли стройные ряды оловянных солдатиков в ярких мундирах. Рядом на тонких пружинках покачивались расписные паяцы в колпаках с бубенчиками. Были тут и деревянные лошадки на колесиках, и крошечные фарфоровые сервизы для кукольных чаепитий, расписанные мелкими розанами… Фима долго рассматривала игрушки, пока её взгляд не остановился на медведе из плотной коричневой байки, набитом опилками, с живыми глазами-пуговками и подвижными лапами на проволочном каркасе. - Можно мне его, Танечка? - прошептала малышка и, как только продавец протянул ей игрушку, прижала медведя к груди. Вторым её приобретением стал мяч, обтянутый кожей и раскрашенный яркими кругами: красным, золотым и густо-синим. Фима сияла. Она шла по аллее, одной рукой держа меня за юбку, а другой — пузатого медведя, в то время как яркий мяч покоился в сеточке, перекинутой через плечо. Впереди показалась площадка, где играли дети, и Серафима попросилась к ним: - Можно я немножко побросаю мячик? С горки? Я кивнула, не подозревая, что эта невинная игра станет началом того самого урока, который Серафима запомнит на всю жизнь. Я присела на чугунную скамью, наслаждаясь ароматом свежей сдобы из ближайшей кофейни. А Фима побежала к невысокой деревянной горке, вокруг которой собралась стайка детей. Компанией верховодил мальчишка лет десяти. Он бойко командовал остальными, и когда малышка робко подошла ближе, прижимая к себе мяч, он тут же обратил на неё внимание. - Эй, барынька, а мячик-то у вас больно хорош! - звонко крикнул он. - Дадите разок бросить? Самому интересно, прыгуч ли? Не привыкшая к обществу сверстников, Серафима растерялась. Она инстинктивно прижала подарок крепче, покачав головой. - Ну, чего ты жадничаешь? - мальчик сделал шаг вперёд. - Мы же только поглядеть! Он протянул руку, в шутку пытаясь ухватиться за сеточку. Фима отступила и громко крикнула: - Не трогай! Я поднялась со скамьи и быстро направилась к ним. Тем временем, подзадориваемый смешками друзей мальчишка не унимался. Он схватил сеточку и потянул её на себя. Я видела происходящее как в замедленной съёмке: мяч вдруг дёрнулся и, подчиняясь немому приказу, вылетел из рук девочки, оттолкнулся от земли и с силой пушечного ядра ударил мальчишку прямо в коленную чашечку. Раздался хруст. Мальчик закричал и рухнул на песок. Серафима стояла над ним, тяжело дыша, её руки дрожали. Вопль матери мальчика, сидевшей неподалеку, разрезал воздух. Я подбежала к малышке и увидела, как в её глазах медленно гаснет тёмное пламя. Опустилась перед Фимой и встряхнула девочку за плечи, окончательно вырывая из оцепенения. - Посмотри на меня! Что ты сделала? Девочка моргнула, её расширенные зрачки начали медленно сужаться. Она посмотрела на свои пустые ладони, потом на меня. - Мальчик хотел забрать мяч... - прошептала Фима, и в её голосе прозвучали властные надменные нотки. - Это мой мяч. В этот момент к кричащему мальчику подбежала женщина в поношенном капоре. А следом за ней мужчина в простом кафтане из дешёвой шерсти. Он осторожно подхватил стонущего мальчишку и, не оглядываясь, бросился к выходу из парка, где обычно дежурили извозчики. Женщина, захлёбываясь плачем, помчалась за ним. Я обернулась к кучке испуганных детей и спросила: - Кто этот мальчик? Где он живет? Как его зовут? Один из ребят, заикаясь, ответил: - Э-это Ванюша... Его б-батюшка Пётр Алек-ксеевич Крыл-лов, ча-асовщик. М-мастерская у него на Пестел-ля, в подвальном этаже дома Ганниб-балов. Они тут ряд-дышком... Я подняла Серафиму на руки и почти бегом направились к нашему экипажу. Если мальчик останется калекой, его жизнь измениться не в лучшую сторону. И всё из-за маленькой девочки, в которой проснулась тьма Вальмонтов. - Садись, - я почти втолкнула Фиму в экипаж и крикнула Григорию: - На Пестеля, быстрее! Девочка забилась в угол сиденья, глядя на меня полными страха глазами. Карета остановился у доходного дома. Я вышла на тротуар и помогла спуститься Серафиме. После чего, увидев мальчишку-газетчика, спросила: - Где тут мастерская часовщика Крылова? Тот махнул рукой в сторону полуподвала, над которым висела покосившаяся жестяная вывеска в форме карманных часов. Спустившись по выщербленным ступеням вниз, я решительно постучала в дверь. Изнутри слышался сдавленный надрывный плач. Серафима инстинктивно втянула голову в плечи. Дверь отворилась, и перед нами с распухшим от слёз лицом появилась та самая женщина из парка. - Что вам нужно, госпожа? – настороженно поинтересовалась она, вытирая глаза платком. - Я стала свидетелем того, что произошло в Летнем саду, - ответила я. И просто не могла остаться в стороне. Я хочу помочь вам. - Кто там, Марфа?! – послышался раздражённый мужской голос. Через мгновение в проёме показался сам часовщик. - Вот, госпожа помочь хочет... - растерянно произнесла Марфа, оглядываясь на мужа. Мужчина нахмурился. - С чего бы это? - буркнул он, загораживая проход. Я прекрасно понимала, что даже если скажу правду, мне никто не поверит. Пятилетняя малышка сломала ногу мальчику, который старше на добрые пять лет. - Я просто хочу помочь. Ребёнок не должен страдать, - спокойно ответила я, глядя ему прямо в глаза. - Вы уже послали за доктором? - Послали... - горько усмехнулся часовщик. - Соседский малец побежал к уездному, что на соседней улице живет. Да только что толку? Тот коновал разве что пули доставать умеет. А на настоящего лекаря, из тех, что в каретах ездят, у нас денег не хватит. Из глубины комнаты донёсся полный боли голос мальчика: - Батюшка, больно! Ой, горит всё! Фима вздрогнула и спряталась за моей юбкой. - Пропустите нас в дом. Я готова оплатить всё лечение. Но сначала я сама должна взглянуть на ребёнка. После недолгих колебаний часовщик отошёл в сторону. Мы переступили порог мастерской. Марфа проводила нас в крошечную жилую комнату, где на низкой кровати лежал Ваня. Казалось, он был без сознания. Поврежденную ногу накрыли простыней, но даже через ткань было видно, под каким неестественным углом вывернуто колено. - Отправляйтесь за нормальным доктором, - обратилась я к Петру Алексеевичу. – Я подожду. Тот кивнул и, надев картуз, вышел из комнаты. Марфа пошла за мужем. Я же подтянула Серафиму ближе к кровати. - Подойди сюда. Смотри внимательно. Это сделал твой мячик. Посмотри на Ваню и скажи, важна ли тебе всё ещё игрушка? Малышка посмотрела на мальчика, и её нижняя губа задрожала. Тьма окончательно ушла, уступив место детскому ужасу перед лицом настоящей беды. Она уткнулась лицом мне в юбку. Но я отстранила Фиму и, взяв за подбородок, заставила смотреть прямо на кровать. - Не отворачивайся. Смотри на него, Серафима. Я чувствовала, как девочка пытается вырваться, как её трясет, но не отпускала. - Мальчику не просто больно. Ему страшно. Ваня может остаться калекой на всю жизнь. Знаешь, что это значит для такого, как он? Иван не сможет работать. Он будет сидеть на паперти с протянутой рукой, замерзать зимой, потому что не сможет ходить. - Танечка, не надо... - всхлипнула малышка, и первая слеза скатилась по её щеке. - Нет, надо! Ты тешилась своей силой, уничтожая его будущее. Серафима закрыла лицо ладошками. - Ты думаешь, что ты особенная? - продолжала я, намеренно говоря очень жёстко. - Сделать больно может каждый. Да только сила - это уметь созидать и защищать. А то, что сделала ты - это грязь. Смотри на Ваню! Ты всегда будешь видеть его, когда закроешь глаза. Пусть это будет тебе уроком! Я замолчала. В образовавшейся тишине слышалось только тяжёлое, свистящее дыхание пострадавшего мальчика и судорожные захлебывающиеся рыдания Серафимы. Она упала на колени рядом с кроватью, уткнувшись лицом в край старого одеяла. - Пожалуйста... - плакала она, размазывая слёзы по лицу. - Танечка, я хочу, чтобы он встал! Пусть мальчик заберёт этот мяч, пусть заберёт всё! Пусть только не плачет... Я смотрела на этот маленький комочек раскаянья и понимала: сегодня я нанесла Серафиме рану, которая, возможно, никогда не заживет до конца. Но это была та самая рана, из которой со временем могла родиться душа. - Ты не можешь просто «захотеть», чтобы всё стало как прежде, Фима, - тихо сказала я, присаживаясь рядом. - Но ты должна помнить - это цена твоей минутной злости.