Глава 66

Присев на жёсткий деревянный стул у окна, я посадила Серафиму к себе на колени. Девочка уткнулась лбом в моё плечо, и я чувствовала, как горячие слёзы мгновенно пропитывают ткань пальто. Её маленькое тельце сотрясалось от икоты и судорожных вздохов. Но я не прижала её к себе, не погладила по голове и не зашептала привычные слова утешения, что всё будет хорошо. Мы обе слушали каждый стон Вани. Я хотела, чтобы эта боль от содеянного пустила корни глубоко в душе Фимы, переплелась с её магией, став единственным надёжным предохранителем. Чтобы в следующий раз, когда в ней вскипит гнев Вальмонтов, она первым делом почувствовала боль и вкус собственных солёных слёз. - Танечка... мамочка... - сквозь рыдания лепетала малышка, пытаясь найти в моих руках убежище и привычное тепло. Это «мамочка» ударило меня в самое сердце. Всё моё напускное безразличие, вся эта педагогическая жестокость рухнули в одно мгновение. Внутри что-то болезненно оборвалось и одновременно расцвело невыносимой нежностью. Я порывисто обняла Фиму, жадно гладя её по спинке, перебирали выбившиеся из-под капора волосики. - Ну всё, всё, маленькая моя... Тише, доченька. Я здесь. Я с тобой. Слово «доченька» сошло с языка так естественно, будто оно годами ждало своего часа. В этот миг Серафима стала моим ребёнком. Самым родным, самым израненным. - Мама здесь, - повторяла я, качая её на коленях. - Мы всё исправим, слышишь? Я не брошу тебя. Никогда. Фима вцепилась в моё пальто так сильно, будто боялась, что я исчезну, если она хоть на секунду ослабит хватку. Плач сменился тихими всхлипами. Малышка жадно впитывала моё тепло, которое теперь было не просто утешением, а обещанием. Обещанием того, что за её грехи мы будем отвечать вместе. Да, урок был жестоким, и корни его прорастут навсегда, но теперь я знала: на этих руинах мы построим то, что сильнее власти её отца. - Посмотри на меня, доченька, - я осторожно отстранила Серафиму, чтобы вытереть платком заплаканное опухшее личико. - Ты совершила зло, но теперь больше никогда не позволишь своей силе управлять тобой. Серафима шмыгнула носом, глядя на меня огромными, полными надежды глазами. В этот момент дверь скрипнула, и в комнату вошёл доктор в сопровождении Петра Алексеевича. Я глубоко вдохнула, обретя небывалую внутреннюю опору. Теперь я защищала не просто воспитанницу. А своё дитя. Я поднялась, опустив Серафиму на пол, но продолжая крепко держать её за руку, чувствуя, как крошечные пальчики всё ещё подрагивают. Взволнованно обратилась к пожилому мужчине с саквояжем в руках: - Доктор, прошу вас. Употребите всё ваше искусство и лучшие медикаменты. Не стесняйтесь в средствах: я беру на себя все расходы на лечение и последующее восстановление мальчика. Его здоровье сейчас - моя единственная забота. Часовщик с женой застыли у двери, не веря своим ушам, а доктор подошёл к кровати. Он осторожно разрезал штанину, обнажая опухшее колено. Ваня вскрикнул, его тельце выгнулось струной от резкой боли, и он снова впал в тяжелое забытье. Серафима закрыла глаза, шепча что-то похожее на молитву, и я почувствовала, как комната на мгновение наполнилась странным мягким теплом. Будто на этот раз её сила не разрушала, а словно пыталась убаюкать боль ребенка. Доктор долго прощупывал колено, хмурился, слушал пульс. Наконец он вытер лоб платком и обернулся к нам. - Ну, господа. Провидение сегодня явно на стороне этого сорванца. Удачно он приложился: сустав не раздроблен и всё можно поправить, - произнёс врач, засучивая рукава своего сюртука. Он жестом попросил Петра Алексеевича придержать сына за плечи. - Сейчас будет неприятно, голубчик, терпи. Ваня вскрикнул под руками доктора, дёрнулся и тут же снова обмяк. Марфа всхлипнула, прижимая руки к лицу, а Пётр Алексеевич тяжело осел на лавку. - Он будет ходить? - Будет и ходить, и бегать, и в лапту играть. Месяц покоя, хорошее питание, и от травмы останется только воспоминание. Молодой организм, он, знаете ли, к жизни цепкий. Я расплатилась с доктором, выдав ему сумму, которая покрыла не только этот вызов, но и все будущие визиты до полного выздоровления Ванюши. Пётр Алексеевич пытался что-то возразить, растерянно глядя на ассигнации, но я мягко остановила его. Марфе я дала денег на питание и заботу о сыне. Когда мы сели в экипаж, Серафима тут же прижалась к моему боку. Она была похожа на маленькую погасшую свечу - тихая, бледная, опустошённая. Урок жестокости был усвоен, но теперь я не имела права оставить малышку в этом холоде. Фима должна была на контрасте ощутить разницу между колючей болью, которую она причинила, и доброй теплотой близких людей. Как только мы переступили порог нашего дома, я тут же отдала распоряжения горничной: - Скорее приготовь для Серафимы ванну. И ещё, Прасковья, испеки те медовые пряники с корицей, которые она так любит. Пока грелась вода, я отнесла малышку в свою спальню и уложила на кровать. Чтобы окончательно прогнать холод из её души, я отыскала Рыжика и легла рядом, поглаживая белоснежные волосы. Когда горничная доложила, что вода готова, я сама занялась купанием. Вода, напитанная ароматами трав, расслабила Фиму. Её щёчки, наконец, порозовели, глаза стали сонными и чистыми. А по всему дому плыл умопомрачительный густой аромат свежей выпечки. Мы спустились на кухню, где было теплее и душевнее, чем в столовой. Григорий уже зажёг лампу над большим дубовым столом, а Прасковья вынимала из печи противень с румяными блестящими пряниками. Они понимали, что что-то произошло, но не задали ни одного вопроса. За окном начался весенний дождь. Крупные капли звучно застучали по стеклу, отгораживая нас от всего мира. Мы сидели вчетвером, пили ароматный чай с чабрецом и липой и ели обжигающе горячие пряники. - Ну-ка, барышня, - мягко проговорила Прасковья, - послушай-ка сказку о Царевне-Лебеди и Царевиче, что искал её за тридевять земель. В её устах сказка звучала по-особенному. Она говорила о добре, которое всегда возвращается, о том, как чистое сердце способно разрушить любые чары. И о том, что даже самая тёмная ночь заканчивается рассветом, если в душе горит огонёк любви. Под этот тихий рассказ и шум дождя в кухне разлилось такое густое, осязаемое ощущение безопасности, что казалось: никакое зло не сможет переступить порог нашего дома. Фима потихоньку начала улыбаться, и тихий свет в её глазах был для меня лучшей наградой за весь этот мучительный день. Мы были семьей - странной, не связанной кровью, но спаянной чем-то гораздо более важным. Сказка Прасковьи подошла к концу. А за окном всё так же спокойно и ровно стучал дождь. Голова Серафимы медленно склонялась всё ниже к груди. Глаза то закрывались, то снова приоткрывались, пока ресницы девочки не сомкнулись окончательно. Я осторожно забрала у неё кружку, передала Прасковье и взяв Фиму на руки, понесла девочку в её комнату. Горячее дыхание малышки щекотало мне кожу, вызывая такие чувства, которые мне были недоступны до этого времени. Бережно уложив Серафиму на кровать, я долго стояла рядом, не в силах отойти. При свете свечи я рассматривала милое личико новоприобретённой дочери. Щёки малышки всё ещё были чуть припухшими от слёз, но теперь на них лежал спокойный тёплый румянец. Проведя пальцами по её виску, убирая непослушный завиток волос, я почувствовала, как сами собой покатились слезы. «Спасибо тебе, милая моя… Спасибо, что ты учишь меня быть матерью. Через боль, страх, ответственность.». Я наклонилась и нежно поцеловала Фиму в лоб. - Спокойной ночи, моя доченька. Я здесь. Я всегда буду здесь. Рыжик запрыгнул на кровать и свернулся у бока Серафимы, тихо мурлыча. Ещё немного постояв в дверях и полюбовавшись на эту картину, я осторожно прикрыла дверь, оставив лишь маленькую щёлку, чтобы свет из коридора слегка освещал комнату. Сердце было переполнено невероятно светлым, но с крошечным привкусом горечи чувством. Я наконец-то становилась матерью. И этот путь начался именно сегодня.