РАССКАЗ – БОНУС

"Праздничное предсказанье бабки Трынды"

Юный, но уже весьма представительный гном молча стоял у высокого зеркала. Всё в гноме было прекрасно. Коренастая и подтянутая фигура, гордая осанка, строгий взгляд карих глаз и, безусловно, она. Кудрявая, темная, берущая свое обильное начало из-под широких гномьих ноздрей, и стремительно несущаяся вниз (уже дюймов на пять), борода. Знак причастности к роду и символ зрелости тела, поделенный на пару пышных хвостов. О, какой же прекрасной была у юного гнома его борода! Нисколько не хуже семейных коммерческих перспектив… Перспектив.

– Сит, а, Сит! Ты выходить собираешься?!

– Отец дважды тебя спрашивал! Все уже за столом!

И Ситрингу Литрму пришлось покинуть собственные покои. Так, а случай был важный – получение оным гномом диплома. И приглашенная родня уже заждалась за праздничным столом. Но, больше других выражали свое нетерпение младшие сестры Сита: Карни и Бирги. Маленькие, прыгучие, как войлочные мячики, и крикливые, как чайки на канале, они скакали вниз по лестнице и, перебивая друг друга, вводили любимого брата в курс надвигающейся внутри семейных простенков «беды»:

– А дядя Уртрас с тетей Шлёппи свои инструменты снова принесли!

– Лиру и свирельку!

– Да-да-да!

– А дядя Симтулей прихватил всех своих дочек!

– И я шоколадные пироженки спрятала уже!

– Да тихо ты, Карни.

– Угуш. И самое главное, Сит.

– Сит?

– Да я вас слушаю, – с улыбкой и сам старший братец, вдруг, спустился на шепот.

Гномки слаженно пискнули, вновь запрыгав с обеих от него сторон:

– Бабка Триндина пришла.

– Приперлась со своею клюкой и злобной собачонкой.

– Пампушечкой, – скривилась досадливо Бирги, ненароком почёсывая свою детскую пятую точку, упрятанную под шелка.

А и правда, память этой «точки» должна быть свежа чрезвычайно – на прошлой неделе именно в аналогичном же семейном составе и собирались. Правда, на дне рождения племянницы отца, и без Сита. Он свой последний экзамен сдавал. А иначе б, за любимую сестренку собачонку эту скандальную да толстой клюкой ее хозяйки, бабки Триндины. Ух, как он вновь обозлился – взбодрился!

– Доброго здр-равия всем!

– Ситринг, наконец-то!

– Ситьнюша, давай к нам!

– Сын, усаживайся. Девочки, ближе к маме.

– Р-ргаф!

– Пампушечка, фу. На вот тебе оливку. Кушай, да внимание не обращай…

Обширная гномья родня в любом, уважающем себя роду всегда делилась на три категории: «Рады вам и вашей щедрости», «За щедрость лишь терпим» и «Сплошные убытки». Бабка Триндина, ближняя родственница матери Сита, безусловно относилась к последней из них. И не из-за собачонки своей пёстрой, отнюдь. Причинами служили невыносимый старушечий нрав и уникальный ее дар. Бабка Триндина от рождения слыла пророчицей. К тому ж неслабой. Но, изречений ее вся родня традиционно опасалась из-за причины упомянутой первой. А если к ней приплюсовать еще и словоохотливость данной старухи, то станет понятным ее прозвище «Трында». Довольно давнишнее. И верное.

Вот и сегодня она не умолкала ни на минуту за гостеприимным столом в доме Литрмов. Младшие гости, обреченные сидеть в непосредственной близости, боязливо вжимали в плечи головы (а ну-как заметит и предречет, как в прошлом году, сломанную ногу перед балом-дебютом). Старшие старухе дипломатично-настороженно кивали и поддакивали. Но, нехотя, взвешивая каждое свое ответное слово (ведь не по графику же Трында изрекает, вдруг, пронесет). И лишь главенствующий повод для всего этого сборища, юный гном Ситринг, взирал на прожорливо-болтливую седую даму смело и даже с вызовом. А чего ему бояться? Во-первых, он в предсказанья не верит. А, во-вторых…

– А скажи, милый Ситринг, каковы твои, как их там… перспективы? – и весь стол будто замер.

И что же имелось ввиду под «во-вторых»?.. Юный гном проглотил тщательно прожеванный сочный бифштекс и, склонив голову набок, мстительно сощурился. «Во-вторых», бабка Трында, при всей своей ехидной и въедливой натуре, трагедий не предрекала никогда. Средней тяжести беды и мелкие пакости – максимум.

– Трудиться, – пафосно выдохнул выпускник. – Трудиться и еще раз трудиться. Не покладая рук, не щадя своих ног, сея упорство и собирая добро, – примерно так в напутствии уже бывший университетский декан сегодня выдал. По-моему, хорошо?

И бабка Триндина оценила! Ее аж подбросило. Помпушечка обиженно тявкнула на тощих хозяйских коленках, слетая с них на пол.

– Это – ты хорошо…

– Бабушка?!

– Вальгрена, погоди. Переживаешь за сына? Сеять он собрался. Это – хорошо. И трудиться придется. И со многим проститься. Да по собственной глупости! – и ткнула в Сита тощим пальцем через стол. – По собственной! И не семья тому причиной станет, нет. Любовь! Такая, что заставит душу гномью закипеть и бороду его спалит. А имя ей… Она ж такая же… Такая мила… Мила!

– Всё. Довольно.

Юный прекрасный гном сбежал по лестнице крыльца. Он так спешил покинуть отчий дом, а вот куда? Не знал пока. За ним неслись вдогонку две сестренки:

– Сит!

– Да Сит же! Сит!

– Постой! Она ж сказала про любовь!

– Постой!

Их старший брат остановился:

– Больше слушайте.

Карни подпрыгнула:

– А что? Любовь! Это ж так прекрасно.

– Конечно, – дернула брата за руку Бирги. – Да еще и милая.

– Да-да! Бабка Триндина так и прокричала, что «милая» получится любовь твоя. Такая вот хорошая и…

– Красивая!

– И вовсе уж не злая!

– Угу, – хмыкнул Ситринг. – Верю. Понимаю…

Ветер гулял по мостовым столичным. Шумел листвой за приоткрытым в тень стволов окном. И девушке, сидящей у стола, заставленного мензурками с разноцветными составами, вдруг, показалось, что очередной порыв принес ей имя собственное: «Мила-а!»… Показалось, конечно.

– Ну что, госпожа, решились?

– Угу. Вот с этой хочу начать свои татуировки, – и ткнула гномьим тонким пальчиком в альбомную картинку.

– Тэ-экс.., – протянули ей в ответ. – Ну что ж, отличный выбор. «Гордость и Любовь»…