ГЛАВА 7

в которой

творится садовое членовредительство,

а на столичных улицах сплошная дружеская благодать…

Да когда же этот день расправится своим логическим концом? Таким, чтоб с теплой ванной, после кремом смазать тело. И чтоб обязательно рядом со взбитой подушкой на тумбочке стояла моя любимая фарфоровая чашка с молоком. Лава-андовым. Мммм… Его Мезита всегда впрок для меня готовит… Что?! Я тут пытаюсь отвлечься, успокоиться, а они…

Мезита с горничной торчали обе за кустом сирени. А сверху – черенок от швабры. Тряпкой вверх! Ивусин «боевой штандарт». А ведь я сама же надоумила ее.

– Куда ты смотришь? Эрментруда?.. Ясно. Пройдем в беседку. Там и попробуем, наконец, поговорить.

Ну надо же, как раскомандовался господин «Ну, очень важный, но кобель».Хотя попробовать поговорить, действительно, необходимо. Я ведь вполне самостоятельная и отвечающая за решения личность. Ага! Поэтому и тащусь сейчас за руку по тропинке в сад. Пока вот так перемещались, оглянулась: да мало мне кухарки с горничной в кустах! У дома на хозяйственном крыльце еще и Ситринг с Бумом. Стоят на пару в горделивых позах. Называются такие позы: «Мужчины грозно бдят». Н-да. Галина укатила, однако число цирковых артистов неизменно.

За этими подсчетами и размышлениями я не заметила, как в почти танцевальном развороте… о-оп.

– Гантер, а ну-ка, отпусти, – но, меня еще сильней прижали грудью к твердому мужскому торсу. А ведь когда-то я считала хамство подобное «смелою игрой». И, кстати, поощряемой весьма. Но, это лишь «когда-то». – Гантер!

– Я по тебе скучал.

О-о! Ну надо же, какой эмоцией он овладел! Наверное, тренировался перед зеркалом. Есть у него одно большое в спальне… В спальне. Что он, вообще, такое ртом своим со мной творит?

– Фу-ух. Гантер! – и, изловчившись, стратегически уперлась левым локтем в его солнечную чакру. Пробить не пробью, но больно ткну. И надо было трость с собою взять. И, в конце концов, где Ивуся со своей штандартной шваброй? – Ты ведь хотел поговорить со мной?

– Хотел, – мужчина тоже с толком изловчился. Так, что я оказалась вновь прижатой, но теперь к нему спиной. – Ты жажда моя. Жажда нескончаемая, Эрментруда.

– Хватит. Я ритуальные эти песнопенья больше слушать не хочу. И-и… Гантер.., – шея моя при его стараньях быстро оголилась, правая рука моя сама собою потянулась вверх, легко прошлась по его шевелюре, частью сбритой и… с душой рванула за волосы. – Если ты сейчас же не прекратишь, я позову сюда охрану.

– Эрми, я понял. Отпусти.

Я отпустила. А мужчина вмиг преобразился: сюртук свой форменный расправил, головой поводил туда-сюда и взгляд у него, вдруг, сделался такой… такой воспитательно-отцовский. Хотя мой папа такого себе никогда не позволял.

– Давай поговорим, – произнес он с трагичным вздохом.

– Давай! – а вот у меня получилось, как всегда, пискляво, даже истерично.

– Да-авай! По поводу твоей охраны.

Не прокатило, значит. Чуяла моя душа!

– А что? А у-у… У меня постоянно редкие работы по заказам. И вот, как раз вчера, да, именно вчера один из них…

– Я это тоже знаю, Эрментруда. Про «именно вчера» мне ночью минувшей как раз и доложили.

– И почему, позволь узнать? – ага, самое время возмутиться. – Какое я имею отношение к комтурии, занимающейся взятками и казнокрадством?

– Никакого. Но, ты имеешь… отношение ко мне.

– Имела, Гантер! И даже если б не в прошедшем времени, кто дал тебе такое право? Право принимать обо мне доклады. Быть может, у тебя и папка с моим именем где-нибудь… лежит, – и по стремительно опущенному взгляду господина Коха… – Я поняла! Так вот откуда у нее такие знания обо мне. О моей болезни. Подлец! Какой же ты подлец. А я думала, что только лишь кобель.

– Эрми, эта «папка», как ты говоришь, заведена еще когда ты начала работать в нашей группе. Стандартная проверка.

– Предположим. И она у тебя с тех пор валяется… а где?

– Нигде! Убрана в мой сейф.

– О-о, знаешь, разбирайтесь сами. И я даже знать не хочу, кто эта дама есть, – ага, особенно после того, как мне о ней, ну… тоже доложили.

– Мне ясно.

– И отлично!

– Эрментруда, я тебя прошу: ответь на один вопрос.

– Ну и?

– Ты за последний год во мне изменения заметила? В моем отношении к тебе?

– Что?!.. А, знаешь, я поняла, к чему этот вопрос. Ты и она вы вместе… целый год уже?

– Да, – кивнул мужчина, словно дал клятву страшную. – И я на ней женюсь.

– О, хобья сила, – мне стало и смешно, и захотелось разрыдаться. И я не поняла, как оказалась, вдруг, сидящей на сырой скамье.

А он, этот подлец-кобель, присев напротив, задушевно так, произнес:

– А ты бы, Эрментруда, вышла за меня? Когда еще не знала о моей невесте? Вышла?.. По твоему растерянному виду вижу – нет. Вот то-то и оно. И я б на тебе не женился. А знаешь, почему? Мы из одной с тобой команды и тебя… ну да, люблю я. А жена – это обычный крепкий тыл. И обязательно наследники. А ты б ради меня смогла забросить всю свою «святую экспертизу»? Просто скучно жить одним лишь мной, нашими детьми и домом? Эрми, жажда моя, я тебя знаю. И ты ответила бы «нет».

– Ты меня знаешь, да? Хорошо. Но ты ничего не смыслишь в нашей женской сути. Невесту себе выбрал караулить дом. Ну, а вторая должна просто так с тобой встречаться. Любить тебя, единомышленницей быть, подругой и в постели, как огонь. Да?

– Да-а, – ответили мне весьма уверенно, но с небольшой заминкой.

– Да? Хорошо, тогда сообрази и мне ответь: почему твоя невеста закатила мне сцену ревности и по какой причине я, при наших вольных отношениях, была тебе верна? Мы – тоже собственницы, Гантер. А ты, видно, совсем подобный факт не оценил. И, знаешь, я больше на тебя не злюсь. Станешь женатым, жизнь сама тебя обязательно накажет. И у нее побольше и потолще будет швабра.

– Какая швабра, Эрми?

– Гантер, уходи…

Время стелилось лентой из воспоминаний: мы с Кохом дома, у причала, в уличном кафе, на совещании, где он подмигивает, я краснею, в гостях у его дяди, где я коварно улыбаюсь, закусываю свою губу, и уже краснеет он… Смешно. Но, было и прошло. И пусть всей этой лентой в хобью даль несется. А я вздохну, нос почешу и только лишь тогда… заметила, что вечер долгожданный в сад крадется. Тенями обступает и беседку, и меня. А что еще я в этот миг узрела… запустенье.

– Д-да. Садовник наш приходящий явно загулял.

– А я говорил тебе, что он хапуга и лентяй. Говорил… Ну, как ты, Эрми?

– Друг мой, все нормально.

– Ага. Судя по физиономии господина Коха, у него нормальности гораздо меньше. И он еще придет.

– Ну-ну. Хочу свое лавандовое молоко, – и как же прекрасно встать с сырой, чтоб ее, скамьи, и со всей душою пооотянуться…

Всю ночь за мной клубилась муть неясных смурых сновидений. А утром каак шандарахнуло на грани сна и яви: «Любовницу заводят после, а не до жены! Любовницу заводят после, а не…»

– Мамочка моя! – вот, кстати, голосом ее меня и шандарахнуло. К чему? И тоже мне выражение: «заводят».

Поэтому, совсем без настроения, засунув ноги в тапочки, я сразу же, зевая на ходу, направилась к погоднику с ревизией… Ну что, погода нынче замечательная. Солнце сквозь аллейные деревья светит. А он… с-стоит. И, главное, с места не сдвинулся и без тумана уже явно видно – силуэт мужской. Но, силуэт лишь, с ползущей от него до самого края картины алой нитью. Ну, пусть стоит. Приблизится – приглашу в наш цирк и можно на гастроли! Хотя гастроли… нет, не раньше октября. И то, если жива останусь… Настроенья нет.

А у дверей из спальни удивил застывшей статуей, ну кто бы вы подумали… онсай. Забытая заброшенная статуя без всякой мимики и действий. Я, не стесняясь ближе подошла (А, что? Я дома у себя). И осторожно так пальчиком… Мрачная картина. Одна – с подавленною психикой с утра, другой – вообще окаменелость. А может, это – суть его? Ведь я лишь раз застала проявление эмоций Нэо. И то, когда вчера он в моих диоптриях краски на составы расчленял… О, нет! Еще и в парке было дело. Но, там с детьми. И вот какой он настоящий? А? И с кем?

– Доброе утро, Эрментруда.

– Доброе утро. И руку мою отпусти…те.

– «Койспава». Особая техника сна. Разработана в «Крылатой башне» [1].

– А-а. Вы же… ты же из Бередни. Помню.

– Я же.

И оба одновременно глянули на мой, зажатый в его ладони палец у мужской груди. Очередной эмпирический анализ, хобья сила! Но, продолженья не последовало:

– Эрми, что опять с тобой?

– А что со мной? – вмиг разлетелись друг от друга наши руки. Онсай и Ситринг скоро и скупо обменялись лишь кивком. Ну надо же! Мой гном – тот еще сноб. Хотя на господина Коха он вообще почти что лает.

– Вас обоих ждут давно на завтрак, – брюзгливо буркнул он, уже спускаясь по лестнице в накрытую по случаю гостей (читай: «оккупации») столовую. – И на сегодня планы изменились или нет?

– С чего бы им внезапно измениться?

– Ну, мы же их теперь все согласовываем? – остановился на ступени гном. И мы с ним вместе хмуро развернулись к замыкающему наше трио Нэо. Тот даже бровью своей тегомийской не повел:

– Поход в Седой театр. После обеда работа в мастерской.

– И в саду. Наверное, – скорее из вредности уведомила бойко, но пискляво я. Ох, где те времена? Я и простуда. И голос был у меня такой. Мммм. Шарахались!

На улицах любимого, буйно-помешанного Куполграда сегодня утром было странно тихо и свежо. Мы быстро и в молчании прошли по заросшей зеленью между камней тупиковой Круговой. Потом свернули в вечно солнечную улицу Подбитой чайки. И долго шли по ней вдоль дорогих зеркал витрин. Я на ходу ловила в них кривые отраженья Нэо. Он шел последним и внимательно глядел по сторонам… Ну, правда, натуральный же поход! Два безмятежных идиота и их проводник при исполнении с этой, как ее, особой техникой – «Койспавой». Однако, безмятежность моя «идиотская» испарилась сразу после поворота в переулок Тихий. Ну да, кофейня старомодная одноименная именно в нем стоит, маячит окнами, ароматом стойко бьет… Тут, каюсь, я нечаянно ускорила движение. Но, ярдов через пятьдесят мы все равно все трое дружно встали в ряд. Под аркой каменной.

Таинственный Седой театр. Он – самый старый в нашем Куполграде. А почему «седой», ну, если вопросить об этом мою приятельницу, Элизабет Богун, она обязательно наболтает какую-нибудь страшную легенду. Одну из многих. Так что, слушайте ее. Меня больше интересует здание театра: с одной стороны колонны классицизма, с другой – спуск, как из терема с крутым углом, а посередине – башня. Готическая. Кстати, говорят, там колокол когда-то был. Но, это вам опять к Элизабет Богун. А сами мы к ней – по другому важному вопросу…

* * *

[1] Мужской монастырь в Бередне, известный на всем Бетане своими иноками-воинами, специализирующимися на битве с нечистью и охоте на нее.