ГЛАВА 8

в которой

платья бенефисные подвергаются сомненьям,

а вот прекрасный облик юных дам наоборот…

Лидия фон Гарон в знающих столичных кругах слыла личностью неординарной. В нашем мире, мире былых переселенцев, где шанс быть собой оплачивался национальной самобытностью (Тегом в данном плане не в счет), эта хрупкая женщина с дурными привычками умудрилась-таки сохранить свои старые корни:

– Земля наша осталась за дверьми алантов, но приставку [1] от нее мы, все-таки, с собою прихватили, – так вещала она со стариковским высокопарным придыханием, правда, иногда заменяя слово «прихватили» на другое, гораздо ядренее (и прихваченное оттуда же, с Земли).

Но, собиранием коллекции предтечного [2] антиквариата, архивных исходников [3] и нацбиблиотеки заботы этой деятельной дамы, отнюдь, не ограничивались. И вы это вообразите… вот нынче в среде нашей аристократии очень модно пристраивать друг другу отмытых беспризорных кошек и собак. А госпожа фон Гарон, состоя на службе в Седом театре главным костюмером, уж много лет как регулярно пристраивает на «хорошие места» своих «сородичей по крови». Да, она такая. Ответственная, добрая, и, периодически, наивная. Но, слава подлинникам всех богов, наивная пока слегка.

– О, Трудочка! О, Ситринг! О, о-о! – подслеповатость подслеповатостью, однако внешние данные и по-городскому модный вид нашего с Ситрингом «проводника» Лидия Карловна прекрасно оценила. – А, познакомь нас, Трудочка. И, Лизи, милая, у меня там на стеллаже налево коробочка с пирожными стоит, господин Бюжо принес. А чай мы с девочками уже сами заварили!

Приятельница моя, Элизабет, у которой в гимназии из-за ног длинных и огромных серых глаз имелась кличка «стрекоза», так вот, та самая Элизабет Богун, встретившая наше трио еще на входе в тихом вестибюле, в местных, заполненных костюмами и тканями складах и просторной швейной мастерской ориентировалась превосходно. Она, вообще, любимицей Лидии Карловны здесь числилась. И пользовалась этим. Впрочем, как и я. Но, не о том сейчас.

Трое «девочек» – подчиненные главного костюмера (пара портних смешливых и вечно хмурая закройщица), по возрасту от своего начальства мало отличались, но, очень скоро расчистили от обрезков тканей и тонких деревянных лекал длинный раскройный стол. И как могли его накрыли к чаю. Но, здесь имелась местная особенность для чаепитий – стол был весьма высок. А стулья – обычные скрипучие. Так что, на своем специальном кресле всегда за столом восседала лишь хозяйка, а остальные дружненько торчали стоя, как гимназисты у доски.

– Так вот! Почему я написала и отправила тебе вчера записку, Трудочка! – до этих слов, сказанных довольно громко и под сопровожденье брякнувшей о блюдце чашки, мы все уже успели поболтать. В особенности госпожа главный костюмер и Нэо о корнях. Ее, конечно же, сильно заинтересовали именно корни тегомийца, но после его лаконичного: «Я – друг Эрми из Бередни», дама свернула тему в сторону своих, наглядно признанных корней.– Так вот!.. Традиционно перед отъездом на гастроли у нас в театре проводится очередной юбилейный бенефис. В этом году чествуется наша ведущая актриса, Софочка Милецгаузер. И-и.., – Лидия Карловна, вдруг, замешкалась, нервно собрав в комок длинными пальцами салфетку на столе. – И-и.., – глубоко вздохнула, будто с обреченностью. – Да, я, как и положено, вчера проверяла все наряды нашей бенефициантки. У нас есть помещение для особо дорогих из них. И там… оно, это платье, хранилось на специальном манекене, который регулирует температуру, влажность, постоянные потоки воздуха. Бешеные деньги стоит эта магрегулирующая ху… хренотень. Простите, Нэо, мой мальчик. Я заволновалась что-то.

– Это ничего. Вы продолжайте, уважаемая госпожа.

О-о… Если б мне таким же голосом, с точно такой улыбкой разик хоть… И, вдруг, оказалось, я далеко не в одиночестве в ответ застыла… Эй! А, как же платье?!

– Кх-ху! Прошу прощения.

– Продолжаю, – и опять страдальческий глубокий вздох. – Реальное платье графини Пион для финала в «Свадьбе судеб» наш театр выкупил у ее прямых потомков за неприличного размера сумму. А, всё, что от него осталось… вот.

Ох, и любят в этом здании, в каком бы помещении ты здесь внутри не находился, показушные эффекты. А иначе зачем закройщица с совершенно гробовым выражением на лице, с точно таким же грохотом вкатила в мастерскую, скрытый черным покрывалом манекен? И разве что не поклонилась трем благодарным зрителям в нашем лице, находящимся под впечатленьем. А потом покрывало дернулось в сторону и полетело вниз… О-о-о. Эффект достигнут, и я первой зачарованно качнулась к манекену:

– Лидия Карловна, дорогая, а почему вы говорите: «всё, что от него осталось»?

Ведь на мой первый взгляд, всё платье это было. Да просто было оно всё в наличии и в собранном составе: лиф из тончайшего гофрированного газа, а розы крупные на месте рукавов и юбка-клеш из матового легкого атласа… Вот только лишь…

– О, да, моя девочка!

– О, да…

На никогда не унывающую госпожу фон Гарон нам было тяжело смотреть: ссутулилась, осунулась и старческие пальчики трясутся:

– Камни! Джингарские алмазы сорок девять штук. Они были украшениями вышивок по лифу и цветам на юбке. Все до одного пропали!

– Ага, – перевела я взгляд с Лидии Карловны на виды за окном. – Лишь ниточки одни торчат.

Мой гном с другой стороны от манекена хмуро хмыкнул:

– Это – состоянье, – и, кажется, принялся подсчитывать в уме: что, как, за сколько всей столичной немецкой диаспоре придется распродать.

А моя приятельница Элизабет в этот момент считала самое главное – капли валериановой настойки:

– Вот. Примите, Лидия Карловна. И не кривитесь, я воды побольше долила.

– Побольше… Элизабет?

– Что, Эрми? – отозвалась та, обернувшись от старушки.

– А давай попробуем? Моих силенок вряд ли хватит на всё. Значит, с тебя двойник наряда и его увеличенная расчлененка, а я уже обследую ее по всем составляющим частям: ткань, фурнитура, нитки, украшенья.

– Ну, давай!

Элизабет Богун, еще подростком тощим, считалась довольно сильным магом. Я же, в настоящем времени, к своему показателю 1,3 относилась крайне бережливо. И использовала силу лишь по нуждам службы. А в остальном пространстве просто так… жила. Да, жила как самый рядовой обыватель, то есть человек. Сейчас, пока приятельница разминала пальцы и сосредоточенно примиряясь взглядом, шагала вокруг манекена, я, не торопясь, сняла с головы свой летний котелок. Что делали, притихнувшие в стороне хозяйка местная, мой гном и наш… велеречивый тегомиец, нет, не знала. Потому что Лизуня замерла, наконец. Мотнула русой головой, указывая мне предполагаемое место действа и… время между нами понеслось.

В этом просторном, но скупом на бесполезную пустоту пространстве, нам ничего не оставалось, как сдвинуться к небольшой площадке для примерок. Приятельница моя, черкнув пару раз рукой пасы над манекеном, отступила, потянув за собой полупрозрачный, но совершенно точный дубликат. И, по ходу прокручивая перед ним спираль, потащила к тумбе для моделей.

– Во сколько увеличивать? – уточнила, уже закрепив и проявив исходные цвета над деревянным возвышеньем.

Я, оставаясь пока лишь в стороне, быстро прикинула:

– В два раза. От стадии раскроя по деталям. И первой ткань готовишь. Начинай!

Копия платья начала раскручиваться, набирая скорость, словно шальная ярмарочная карусель. И части его в этом полете оттянулись, напрягаясь, юбка расправилась во всю впечатляющую ширину, кокетливо приподнимаясь над основой – тумбой и, вдруг, через мгновенье бац! И вспышка! От центра карусельного движения наряд во все стороны рассыпался на множество составляющих частей. И они теперь напоминали не карусель, а, скорее, дружный хоровод, замедляющийся постепенно. А в основании его – подобье карандашного эскиза из ниток, пуговиц, каркасных ободов.

Я дернула из пролетающего мимо ряда… так-так, похоже, спинку лифа из подкладочной стафы. Ну, начнем с нее и дальше остальные части. Их тоже досконально оглядим…

Когда мы с Элизабет покончили со всеми этими хороводо-каруселями, она убежала срочно по делам. Счастливая. Да потому что я сейчас сидела на скрипучем стуле. Сидела и боялась, моргнув, закрыть глаза. В одной руке – остывший в чашке чай. В другой – шоколадная конфета. А глаза на миг закрою – хороводо-карусель…

– Ох, бедная Трудочка. Девочка моя. Такое дело провернуть.

– Ага. А главное, в теченье часа, – это буркнул Ситринг.

Я показушно бодро хмыкнула ему в ответ:

– У Элизабет – вокал. Занятье начиналось. Точнее, уже началось.

– Эрментруда, жуй шоколадную конфету, – а это уже голос Нэо где-то сбоку. И надо бы сосредоточиться и посмотреть, а то, вдруг, улыбнется мимо моих глаз. – Эрментруда, жуй конфету.

– О, мой мальчик, ты, конечно, молодец, что сбегал в бакалею и купил их. Но, есть и другие способы поправить у нее запас.

– Лидия Карловна!

– Девочка моя, а что? Вот разорюсь и сяду за любовные романы.

И как она умудряется одномоментно кокетничать и страдать со всей душой?

– Не разоритесь. По крайней мере, есть еще надежда.

– Какая? – брякнула фарфоровая чашка в старческих трясущихся руках.

Уф-ф! Пора возвращаться в повседневность. Но, сначала и правда, шоколад лечебный заглотить. Потом салфеткой руки и, на всякий случай, губы. Настроить свой прицельный взгляд… И к хобу эти хороводо-карусели пусть летят! Мне некогда.

– Начнем с того, что нитки, используемые на подгибке низа юбки по составу не соответствуют периоду создания платья. Вы его позже подшивали?

– Нет. К этому платью я не подпускала никого. Всегда сама с ним, но ни шва не подшивала… Трудочка?

– Лидия Карловна, я всё поясню. Для уровня такого платья и материалов в нем всегда используются нитки только шелковые. Так? Ими всё платье и отшито. Всё, кроме низа юбки. Там другие – тоже тончайшие, но хлопковые с добавленьем льна. А лен в нити стали добавлять лишь после его закупок от Джингара, а это уже после налаживания дипканалов с этим султанатом и в 2648-м году. А в каком году у нас венчалась знаменательная пара: тогда еще баронесса Пион и граф Куруба?

– В 2582-м году, – произнесла наша хозяйка.

Я в ответ кивнула:

– И еще… От украденных камней на лифе и центральном клине юбки остались три недорванные гнезда для крепежа. И материал, из которого они сделаны – латунь. Правда, посеребренная, но латунь. Для клиентуры подобного уровня – дешевка.

– Чтоб мне прогореть!

– Лидия Карловна, с прогораньем погодите. Ответьте мне: какого роста ваша бенефициантка Милецгаузер? Ведь я правильно поняла, она играла главную роль в спектакле «Свадьба судеб»? Носила на сцене это платье?

– Да. Конечно, да. Какого роста? С Лизи одного!

– Отлично! Тогда получается, что платье, данное ей, по непозволительно блистающие щиколотки. Примерно так. И у меня последний к вам вопрос: откуда это платье?

– Трудочка, я не поняла, – схватив салфетку со стола, прижала ее к сердцу местная хозяйка.

Хобья сила! И что за сволочь старушку эту радетельную, добрую в подобное состояние ввела?

– Лидия Карловна, моя хорошая и дорогая, это платье на манекене – не оригинал. Оно – весьма удачная подделка. И, наверняка, поддельными и камни все отпоротые были. Вы меня слышите?

– Да-а. Слышу, Трудочка. И чтоб меня….. Потом на ту….. Под ней….. и все дела!..

Седой театр мы покидали в странном настроении. Во-первых, алмазы так и не нашли. А, во-вторых, все ж выяснили происхождение подделки платья – она была отшита для дублерши Софьи Милецгаузер. Но, как попала на магрегулируемый манекен?.. И я прекрасно понимаю, почему Лидия Карловна не обратилась в Прокурат. Она переживает, что причастным к краже, вдруг, окажется один из ее пристроенных «на хорошие места» коренных питомцев. Диди Хонстейн. И вот «пристроен» он, ну, вы подумайте, какая радость и какое совпадение, но, именно, ко мне. Садовником! Тем самым «загулявшим» экспонатом, что по мненью Ситринга к тому ж еще «хапуга и лентяй». А к своей покровительнице забежать в театр на «поболтать за жизнь», периодически находит время. И в последний раз садовник мой там был как раз вчера… А как и кто самого его искать теперь срядится?.. Неизвестно.

– Мы ненадолго. Эрментруда для Прокурата договор на охрану от воров подпишет и домой.

Я в стиле «Лидия Карловна растеряна» недоумевающе взглянула на онсая. Мы все втроем уже стояли перед дверью на высоком каменном крыльце.

– Ну хорошо, – на пару с гномом выдавила из себя. Хотя уж мне с чего упрямиться? Я-то перебила свой обеденный запал. Правда, одним лечебным шоколадом… Надо для Ситринга карамелькой розовой, знакомой здесь, обзавестись. Пусть радуется.

А уже за порогом «Розы» я тоже весьма порадовалась. Узнаваньем. Вы помните ту «помидорную» красавицу из парка? Здесь, восседающей за столом секретаря, была она. На пару с этой радостью еще пришло и осознанье родственной схожести у этой юной девы с женой хозяина бюро (той самой, что сначала отиралась в парке под его покатым боком, а потом мне представлена была. И, кстати, Розалиндой Иль). Открытье за открытьем! Ситринг даже про пропущенный обед забыл. И пока я в кабинете Винирикиса договор свой читала (после него), а потом подписывала, вздыхал все время и тихонько хмыкал. Ну, а на выходе в приемной всего лишь раз, но я хмыкнула уже сама (воспитанно и про себя!). Чудная сцена! Онсай, расставив ноги широко, сидит, а юная дева сусликом пред ним застыла с прижатым к девичьей груди пакетиком. А на нем – логотип той самой бакалеи в повороте от театра… Романтика онсайская! Ну, я теперь узнала, как она выглядит наглядно. Эмпирическим путем…

* * *

[1] Приставка "фон" к имени означает предлог "из" и ассоциируется с немецким дворянством, потому что за данной приставкой всегда следует название области земли, которую дворянин контролирует.

[2] То есть еще с Земли.

[3] Документальных оригиналов тоже еще с Земли.