ГЛАВА 9

в которой

в сумерках одни идут на дело,

а другие хорошо развлекаются и днем…

Мне кажется, сверчки в моем саду весьма умело подражают пенью птиц. Но, из-за трусоватости своей мелкой натуры, распеваются они лишь в сумерках по вечерам. Вот и сейчас в цветах жасмина тянется сплошной стрекочущий поток, а справа в зарослях на месте клумб отдельный хор задорно возвышает ноты. От «до» до «соль» и выше, а потом… обрыв и временная тишина. И эта тишина… она, как будто пологом накрыв, вас оглушает… Ну?.. Что же вы, сверчки?.. И вновь сплошной стрекочущий поток.

– Завтра с утра пойду и выдеру сама все заросли на этих хобьих клумбах.

– Значит, вернуть садовника на место службы ты уже не надеешься? – уточнил, таящийся вместе со мною в кустах сирени гном.

Я посмотрела на него, ну… сверху вниз (все ж разница в росте три с половиной дюйма это позволяет). Потом, решительно оттянув, прошлась рукой по помочи [1] рабочих брюк, хотя назвать так вечно забрызганные красками и реагентами мои широкие штаны возможно лишь… да, в глубоких сумерках и будучи подслеповатым или сильно пьяным. Следом я застегнула наглухо простеганную куртку. И, напоследок, проверила еще раз наличие отцовской кепки у себя на спрятанном хвосте (просто она мне велика и из-за помпона все время сползает набок). Гном же, в отличие от меня, выглядел гораздо элегантней. Да он просто напялил на себя свой прошлогодний, вышедший из моды кашемировый костюм! Тоже мне, подельник-прошлогодний модник. На дело ведь идем.

– То есть, мы с тобой сейчас идем, чтобы садовника уговорить и.., – перейдя на воодушевленный писк, я вмиг прихлопнула ко рту ладонь. Так что пришлось большой вопрос в конце заменять ошалелым взглядом.

Гном проникся:

– Да ладно. Я же… это…

– Дипломат?

– Не-ет. Реалист. И никого не собираюсь убеждать. Только вот…

– Запугивать я буду самолично.

– Ага.

Ситринг вздохнул, скосился на увесистую трость в моей руке и только рот свой открыл, чтоб кое-что добавить, как из распахнутого в сумеречный сад окна второго этажа над нами театрально громко голосом Ивуси разнеслось:

– Приятных вам сновидений, госпожа! Я чашечку пустую забираю! Одеялко вам поправила! И дверь сейчас закрою! Хорошо!

– Она еще забыла про ночной горшок всем рассказать, – прислушиваясь к ответно разразившемуся лаю чьей-то псины, буркнул гном.

И хорошо, что сумерки вместе со штанами еще и мой румянец помидорный скрыли:

– Нет у меня горшка. И, Ситринг, нам пора.

И нам, действительно, пора было смываться по калитке через сад. Ивуся выполнила оговоренную роль. И Бум, заменивший Нэо днем в бюро, сейчас уже сидит на пуфе в коридоре.

А наш, самобытно замаскированный дуэт уже вовсю несется в сторону рабочего квартала. Как мысль затребовать у садовника сворованные им камни мне в голову пришла? Ну, если честно, я не знаю. Наверное, голова моя на тот момент только такие мысли принимала (от переизбытка умных и для разнообразья) или привычка, вдруг, взыграла доводить всё начатое до конца. Но, Ситринга я убедила очень быстро… А ведь семь лет назад он был еще благоразумным и весьма продуманным снобом. Однако, сноб он и теперь. Не до конца еще закончено мной гномье воспитание…

Не отвлекаемся! Несемся скудно подсвеченными улицами, только помпон бьет по моей ошалелой голове. О, я адрес господина Хонстейна помнила прекрасно: переулок Молокомучной, дом 5, квартира 3. Там за два дома раньше знаменитая пекарня «Колос» находилась. Но, в наши времена от нее, увы, остались лишь полузабытые склады, да еще особая порода крыс, в еде предпочитающих муку. Их, кстати, даже боевая магия не сносит. Говорят, из-за того, что в пекарне той вместо дрожжей использовали исключительно травку Дивновей. А вы о ней не слышали?.. Не надо.

– Матерь Божья!

И я успела лишь подумать, что у гномов вовсе нет богов, когда, выбегая вслед за Ситрингом из переулка, тоже резко встала. А почему? Да прямо перед нами, в квадрате света от распахнутой в ночную тьму двери, протащили сильно побитого, еле живого…

– Это ведь он?

– Ага. Диди Хонст… тьфу. Эрми, быстро пятимся.

– А вы откуда?! Кто такие?

И пятиться, и прятаться нам сразу стало очень поздно. Парочка, тащившая моего садовника, тоже заинтересованно застыла в паре ярдов от распахнутой двери. Диди Хонстейн, растянутый меж ними в позе «Сельский плуг при исполнении», легонько дернул левой пяткой. Не думаю, что и ему, вдруг, стало интересно кто мы, поэтому он через миг снова обмяк между мужчин… И что же я занятного в нем углядела? Стою и отрешенно пялюсь. А всю дорогу, пока сюда бежала (и не добежала всего квартал), готовила восхитительную речь. С чего она там начиналась?..

– Хобье рыло, верни обратно то, что не твое. Ой!

Третий из шайки, что стоял всё это время на крыльце и задавал нам наводящие вопросы, громогласно хмыкнул:

– Это ты, малец, вон про того туфтолога? – легкий кивок на Диди, едва различный в обрисовке лишь силуэта между косяков. Потом наклон головы к плечу и, вдруг, такое вкра-адчивое – А, может вы все трое дело это тупенькое и сплели? Грандик! Остальные! Выйдите-ка! Не всех отпестовали!

– Чего?! – мой собственный противный визг саму себя и напугал. Я неожиданно шарахнулась и боком налетела на стоящего с открытым ртом подельника. И мысль мелькнула: «Не остолбенел ли?», но Ситринг от моего наскока вмиг ожил, расправил плечи и даже по-жеребячьи дерзко фыркнул:

– Я задержу их, а ты беги. И если что, тростью своей отмашешься.

О, точно! Трость же!

– Сам беги.

В инструкции к моему оборонному оружию не было сказано: как пользоваться им в состоянии накрывшего шального куража. А, Кох, принесший самолично эту трость, всё очень быстро показал тогда, подлец. Но, я, конечно, за ним даже дважды повторила… и где та борозда под набалдашником… хо-хобья сила. Да где ж она?!

Внезапно вылетевший из наконечника разряд с колючим треском и зигзагами от мостовой прошел по одному из волокущих Диди бандюганов. Тот громко охнул и ушел в полет куда-то в темноту. Я потрясенно вскинула в ночное небо наконечник своей трости, выкручивая набалдашник из режима «самострел»:

– Н-не подходите!

Ух ты! Впервые в жизни вышел бас! Но, мужики его, увы, не оценили. И через мгновенье улицу уже сотрясал их озверелый рёв. Диди, окончательно свалив на мостовую, позабыли и… меня саму, вдруг, резко с маху оттеснили в тень. Я только Ситринга, поддергивающего рукава, успела разглядеть из-за чужой спины, тут же рванувшей от меня и сразу в драку. А чья она? Пока не важно! Камни! Наше дело!

Спиной собирая пыль веков со стен в этом проклятом злачном переулке, я, избегая света и разгорающийся на его площадке мордобой, прокралась к брошенному в отдаленье мужику. Да, то, что это – мой садовник, понятно было сразу, но лишь по вечно всклокоченным и с яркой рыжиной кудрям, а вот лицо его своему оригиналу соответствовало мало:

– Диди? Диди Хонстейн? Да очнитесь вы! Мне нужно знать.

И тут мужчина, наконец, приоткрыл один свой битый и заплывший глаз. И, о, чудо! Через секунду в нем зародилось узнаванье:

– Ыы-ыы. Мы-э.

Что-то, где-то я подобное уже… Вот, идиотка ошарашенная! Тряпка! В том смысле, что меж губ мужских разбитых именно тряпка грязная подвязана была. Я, повернув мужчине голову, ее с невозможной аккуратностью стянула. В ответ садовник, вдруг, к кряхтением привстал и, опершись на руку, второй принялся вытаскивать из собственного рта промокший и рваный маленький мешок:

– Х-хо-оо, – мужчина резко и с душой вдохнул и начал скоро сплевывать нечто предельно мелкое на грязную, с травой в щербинах мостовую.

Я секунды три непонимающе смотрела на него, присев на корточки, но, неожиданно, как взрывом потрясенная, прозрела:

– Хобья сила! Вы их… все эти камушки… зачем на землю? Как же я их теперь найду?.. Она ведь старая уже и любит всех. И вас. За что так с ней? За что?.. За что?.. За что?.. – безостановочная череда бессмысленных мучительных вопросов.

Я собирала камни, как могла, ползала, повесив над собой неяркую светящуюся сферу. И пару раз меня даже по касательной сшибали. Выползала, снова приступая собирать. В конце концов, я где-то возле короба для дров или угля потеряла папину с помпоном кепку. Зато нашла в кармане своих брюк платок. В него все камушки и складывала. Складывала, собирая и считая. Еще. Еще. Еще. Десятка не хватает. Вот уже семи… Пяти… Найду! Да чтоб вас всех, найду!

– Эрментруда?.. Эрми?

– Я найду! – меня поддернули с колен и, развернув, прижали носом в чей-то темный свитер. – Пустите! Я должна. Ей надо все вернуть. Должна…

– Всё хорошо. Всё хо-ро-шо.

– Да быть того не может! Отпустите, – и дергайся-не дергайся, зажали как в капкан. – Да хобья сила. Мне осталось только три найти. А вы всё затоптали тут. Пустите!

– Эрми, ничего больше искать не надо. Камни нашлись. Настоящие.

– К-когда и где? – нет, не поверила. Просто, пытаясь успокоиться и осознать, звучно вдохнула, выдохнула. И ладонь мужская отпустила мой затылок. Я, воспользовавшись этим, голову повыше задрала… Да так и видела, и слышала! Онсай.

– Сегодня днем, после обеда. На костюмерном складе. Лидия Карловна… нечаянно сама дубликат с настоящим платьем перепутала, когда раз в полугодье проводила плановую сверку. А господин Хонстейн вчера, когда у нее гостил, решил, что на специальном манекене – настоящий раритет.

– И воспользовался, сволочь, подслеповатостью своей «любимой» патронессы. Камушки сорвал и поскакал пристраивать. Понятно всё, – и можно с облегчением моргнуть.

Однако, тегомиец, вдруг, нахмурил брови:

– Всё понятно? А мне не очень. Ты приглашала сегодня на 17.30 своего семейного нотария домой и написала завещанье. Перед этим внепланово рассчитала с премией всех домочадцев, а потом махнула с ассистентом в ночь, чтоб долга избежать.

– И что?

– Ты не умрешь.

– Не поняла, – так пересохло моментально в горле.

Нэо вздохнул и тихо повторил:

– Ты не умрешь, Эрментруда Христманн. Ни в этот день. Ни в этот год. Ни в этот век [2]. И если хочешь, я тебе пообещаю.

– А э-э-э. Не надо.

– А давайте, я пообещаю Эрментруде сам!

Мы оба с тегомийцем повернулись, чтобы увидеть Бума. Охранник с недовольным видом связывал ремнем очередного бандюка. А гном мой, милый модник-гном, с подбитой скулой угрожал еще двоим (на очереди) потрескивающей молнией из трости. О, нет! Опять без Прокурата ну никак! Хотя на этот раз, возможно, обойдемся без моей персоны лично?

– А что пообещаете мне?

– Маячки! Ещё! Вдруг, лишь на трости вашей одного нам будет мало.

– Вот, значит, как?

– И это… в балаганном мастерстве горничной вашей надо бы еще поднатореть.

Ну, это, кстати, справедливо. Хоть и совсем не лестно для весьма талантливой Ивуси. Правда, пока еще не знаем в чём…

* * *

[1] Лямке через плечо, удерживающей брюки на весу.

[2] На всякий случай, текущий год в повествовании – 2753-й от НМ.