Глава 20

Пару недель спустя

Я медленно, но верно теряю своего ребенка. Буквально схожу с ума от бессилия, день за днем наблюдая за тем, как мой сын привязывается к человеку, обида на которого по-прежнему сильнее любви, продолжающей тлеть в моем сердце все эти годы. Иногда мне кажется, что Давид наказывает меня таким образом. Демонстрирует все свои положительные качества, будто бы говоря: «Смотри! Мы могли бы быть счастливы. Наш ребенок мог бы жить в любви, заботе и обожании, окажись ты чуточку терпеливее.»

Я давно сложила все пазлы и поняла, что именно стало причиной нашего разрыва. Ко всему случившемуся приложил руку Сергей, при поддержке моего отца, разумеется.

Меня загнали в угол, поставили в жесткие рамки, вынудили поступить именно так, как я поступила. Но виноватым во всем я, по-прежнему, считаю Давида. Он выбрал не меня. Он выбрал друга, оставившего ему долги и проблемы. И пусть он уверяет меня, что не мог поступить иначе. Это все равно всегда будет стоять между нами. Потому что выбирая меня, он выбрал бы своего ребенка, но он поступил иначе.

Я эгоистка? Да, наверное… Я хочу любить себя больше, чем его. От этого смотреть на то, как он забирает моего ребенка, невыносимо больно.

Он старается не нарушать своих обещаний и ведет себя таким образом, что мне сложно к нему придраться. Он забирает Марика из школы, привозит домой. Если Семен дома, то он оставляет его с ним. Если нет, то кормит его и делает с ним уроки.

В субботу я разрешила Марку навестить Зевса, поэтому все воскресенье слушала о том, как здорово они провели время. О том, что Давид купил Марку двух кролей бабочек и теперь они вместе будут ждать приплода. Ведь Фома оказался Фимой, хоть Семен и пытался доказать Давиду обратное.

Я должна радоваться за своего ребенка. А я не могу перестать думать о том, что Давид чересчур припозднился. Почему он вернулся не через год или два, не через пять лет? Почему через восемь? А еще думаю о том, что он и вовсе мог не узнать о Марке и тогда мы прожили бы совершенно другую жизнь. Для меня, так было бы лучше.

А для сына? Пожалуй, нет.

Вечер пятницы. Убираю игрушки, проводив последнего ребенка. Тася больше не ходит в садик. После суда ее забрала бабушка и увезла с собой. Михаил позвонил мне на следующий день после инцидента. Извинялся и просил прийти на слушание. Тогда мы общались в последний раз. Я рада, что помогла ему отсудить дочку, но еще больше рада тому, что я, наконец, освободилась от его общества. Словно камень с души упал.

Принимаю звонок от Семена, запирая дверь игровой.

— Ты еще на работе?

— Уже выхожу.

— Надь, ты только не ругайся… Я отпустил Марка к Давиду. Он сейчас в Отрадном.

— Что значит ты отпустил? Интересоваться моим мнением у вас уже не принято? — злюсь на брата.

Он настоящий предатель. Семен хоть и взрослый, но все же еще ребенок. Ребенок, который в детстве легко продавался за шоколадки, надеюсь сейчас его тариф стал серьезней.

— Ну выходные же. И погода хорошая. Чего в квартире сидеть? На природе явно поинтереснее.

Выхожу за ворота сада, встречаясь взглядом с братом. Он топчется на тротуаре, улыбаясь одним уголком губ.

— Ты что здесь делаешь? — убираю телефон в сумку.

— Тебя встречаю.

— С чего вдруг?

— Я домой хотел смотаться. Обещал маме, что приеду на денек. Подумал, может ты тоже хочешь со мной? Или может к тете Тане заглянешь, — читает в моих глазах отсутствие желания посещать отчий дом. Пока там живет Егор, моей ноги в нем не будет. — Заодно и Марка забрать сможешь. Там же близко. Погостите в пансионате пару дней.

— Я без вещей.

— Я тебя умоляю! Разве это проблема?

Действительно не проблема. В доме тети есть мои вещи, как и вещи Марка, но он ведь явно заманивает меня не к ней. Семен настоящий Павлик Морозов, ему вообще не следует доверять.

— Поедем на электричке? Если поторопимся, успеем на девятнадцать тридцать пять.

— Ладно поехали, — поравнявшись с братом, направляемся в сторону вокзала. Погода действительно очень хорошая, можно прогуляться пешком полчаса…

— Держи билет, — Семен сует мне в руку смятый билетик. В вагоне немноголюдно, опускаюсь на первое попавшееся свободное сидение.

— А ты куда? — придерживаю его за руку.

— Там одногруппник мой, — указывает в спину удаляющегося парня. — Нам перетереть кое-что нужно. Я скоро вернусь, — уходит вслед за парнем в следующий вагон.

Электричка начинает движение. Смотрю в окно, провожая глазами станцию. На сидение рядом со мной опускается человек. Мне ненужно смотреть на него, я знаю кто он. К горлу подступает ком. Пальцы сами начинают скручивать билетную ленту в трубочку.

Щеку начинает печь от его взгляда, поворачиваюсь к нему смотрю в глаза. Давид продолжает пристально смотреть на меня. Я тоже не отвожу взгляда. Мы молча смотрим друг на друга. Не знаю, что он видит в моих глазах, но я вижу кадры киноленты в ускоренном темпе. Все наши встречи, поцелуи, объятия, касания, наша близость, ссоры и обещания, обиды и примирения все это вижу в его глазах. Пусть он увидит в моих тоже самое. Сказать ему, что по-прежнему люблю его, я не смогу. Мне и раньше было сложно выражать свои чувства словами. Теперь сложнее в стократ.

— Где Марк? — шепчу нарушая наше обоюдное молчание.

— Не волнуйся о нем.

— Он с Семеном?

— Да.

— Они едут в соседнем вагоне?

— Нет.

Снова опускаю глаза, смотрю на колени. Пальцы продолжают крутить билет превращая его в труху.

Мы молчим всю дорогу. Но это молчание настолько громкое, что у меня звенит в ушах и рябит перед глазами.

Абсолютно не договариваясь, мы повторяем сценарий который прожили много лет назад. Только Давид тогда не сидел со мной рядом, а стоял в углу вагона придерживая высокий кофр с лыжами. Была зима. Тот вечер был для меня по-настоящему сказочным. Ведь именно в тот вечер я оказалась в его руках, спрыгнув с высокого перрона.

Электричка останавливается. Я поднимаюсь с места. Быстро иду к выходу, выскальзывая из вагона. Зажимая в кулаке истерзанный билет, иду вдоль перрона. Сердце грохочет в груди в такт стуку моих каблуков. Давид отстает от меня ровно на полшага. Но у финиша обгоняет и спрыгивает на землю подавая мне руку. Позади слышен свист инспектора, еще достаточно светло, и никто кроме нас не рискнул идти этим путем. Не раздумывая спрыгиваю в его руки. Но не задерживаюсь в них надолго. Озираясь по сторонам мы перебегаем пути, добираясь до выхода.

Его рука крепко сжимает мою ладонь. Едва поспеваю за его широким шагом. Мы пересекаем дорогу, небольшой овражек. Платье цепляется за колючки дикой акации, пока мы ищем ту самую дорожку, которая давно поросла травой.

Моя спина резко прислоняется к шершавому стволу старого дерева. Из легких вырывается тихий стон. Запрокинув голову, подставляю шею его губам. Руки Давида беспорядочно ощупывают мое тело. Сжимают талию, грудь, бедра. Шершавые пальцы скользят по тонкому капрону колготок. Выгибаюсь к нему навстречу, обвивая руками шею, теряю опору под ногами…

Спину царапает ребристая кора, но я не чувствую боли. Чувствую только его горячие губы, сильные руки и то, что он мой, а я его.

Пытаясь отдышаться поправляю одежду. Сжимая в кулаке разодранные колготки, обуваю туфли, стараясь держать равновесие. Давид стоит прислонившись спиной к тому же дереву, придерживает меня под локоть.

— Все у нас с тобой не как у людей, — поднимаю с земли свою сумку, засовываю в нее варварски изодранный капрон. Взгляда его избегаю. Я еще не свыклась с мыслью, что моя капитуляция уже произошла.

— Теперь можно и поговорить, — его губ касается легкая улыбка. Глаза не кажутся больше потухшими, они горят, как при нашем первом свидании.

— Теперь, похоже, придется… — вздыхаю, делая вид, что он не оставил мне выбора. — Надеюсь, ты придумал легенду для Марка?

— Об этом можешь не волноваться. Он уже знает, кто я, — Давид отталкивается от дерева.

— Что?! — толкаю его в грудь, он снова падает спиной на ствол, явно поддаваясь мне.

Его губы продолжают блаженно улыбаться.

Ему еще весело!

Со всей силы шлепаю ладонью по его плечу.

Он показательно морщится, продолжая улыбаться.

— Весело тебе? — бью его еще раз.

— Немного, — улыбка никуда не девается с его лица.

— Ну я тебе сейчас устрою!

Не раздумывая выламываю молодою ветвь орешника. Замахиваюсь ей, розга со свистом рассекает воздух прижигая его по плечу.

— Давай лучше я тебя, — смеется он, выдёргивая из моих пальцев розгу.

— Как ты мог?

— Надь, он сам догадался.

— Да, что ты мне рассказываешь?! Как он мог догадаться? Ему семь лет!

— Я ему ничего не говорил.

— Семен…

Имя брата само срывается с языка.

Давид отводит взгляд в строну.

Ну до чего бессовестный мальчишка! Вот везде сунул свой нос. Во всем принял участие. Но я все равно его люблю, Сема самый родной мне из всей моей семьи.

— Пойдем домой, — Давид притягивает меня к себе. — Мне так много тебе нужно рассказать.

— О чем, например? — обвиваю его шею руками.

— О том, что я беглый зек.

Напрягаюсь всем телом, поднимая на него глаза.

— Шучу.

Мое напряжение никуда не девается. Замираю в ожидании того, что он скажет дальше.

— Не беглый, уже отсидевший. Но, имей в виду, ты все равно от меня никуда не денешься. Я специально слегка придержал эту информацию.

— За что ты сидел?

— За хранение и распространение фальшивых денег.

— То есть, у нас все равно не было шанса?

— Был… Просто я не успел уничтожить часть денег. Я заработал необходимую сумму, а фальшивки собирался сжечь. Но судьба распорядилась иначе. Я не успел.

— Из-за меня?

Давид молчит, поворачивает голову, смотрит вглубь леса.

На сердце ложится новая тяжесть, опускаю голову, смотрю под ноги.

Давид касается моего подбородка, поднимает мое лицо. Наклоняется, упираясь лбом в мой лоб.

— Я люблю тебя, Надя, — шепчет прикрыв глаза. — И всегда любил.

— Я тоже тебя люблю, — шепчу также тихо. По щекам катятся слезы. Тянусь солеными губами к его губам. Целую едва уловимо, замираю. — Что он знает? — снова шепчу.

— Что я был в экспедиции на Северном полюсе… Я обещал ему, что мы уедем жить к морю, на юг. Помнишь, ты хотела? — шепчет в мои губы.

— Помню… — слегка углубляю поцелуй, глажу пальцами коротко остриженный затылок.

— Поедешь?

— Поеду.

Произносим между поцелуями.

— Будешь моей женой?

— Буду.