Глава 24

ботинки с шумом опускались на бетон, возвещая о своем приближении. Несколько пар ног шли по мою душу, намереваясь столкнуть лицом к лицу с правосудием, как они его называли. Почти месяц я ждал этого момента, и час «икс» настал. Законники наконец-то получат то, о чем так долго мечтали — одну из руководящих голов Сангре Мехикано на плахе. Я смотрел на дверь, готовясь встретить свой конвой лицом к лицу, и прислушивался к шагам, считая, сколько человек находится по ту сторону двери. С тех пор как меня перевели в одиночку, охранники перестали ходить ко мне по одному. И конечно, вряд ли кто-то решился бы прийти за мной, чтобы вывести из камеры, даже вдвоем. Они боялись меня до дрожи после всего произошедшего. И я, черт возьми, упивался их страхом.

Эти недели, проведенные в полном одиночестве, превратили меня в хищника, занимающегося лишь выбором очередной жертвы. Теперь, когда было плевать на последствия, я мог выпустить на свободу свою истинную сущность, не сдерживая себя рамками общественных правил и возможным исходом. Именно здесь я стал свободным. Если считаете, что смириться с заточением стало моим выбором, то вы, мать вашу, ошибаетесь. Череда событий, взявших начало со смерти Эстер, продолжала сталкивать меня все дальше, изолируя от всего, к чему я стремился и чего желал.

В тот день, когда я узнал о дочери, я не мог думать или говорить о чем-то ином. Все попытки Пирса воззвать к моему здравомыслию и отказаться от признания в убийстве, теперь напрочь потеряли смысл. Я не мог оставить ребенка без матери, даже находясь в абсолютной ярости за то, что Марина держала меня в полном неведении, я не собирался так с ней поступать. Я не намеревался пропускать её через тюремный ад до известия о ребенке и, тем более, теперь, когда я знал о ней. Меня терзали десятки вопросов, на которые могла ответить лишь Чика. Я хотел увидеть Котёнка и услышать её версию событий. Но доклады Пирса о её здоровье не обещали скорой встречи. И, несмотря на злость и негодование, я переживал о том, сможет ли она выкарабкаться из пропасти безумия и вернуться к нормальной жизни. Будь я на свободе, то окружил бы её заботой, наплевал на все перемены, даже если безумие навсегда изменило её. Только теперь она не имела права поддаваться болезни. У неё был ребенок, нуждающийся в её заботе и ласке. Я слишком хорошо знал, каково это, расти без материнской любви, и не мог допустить подобной судьбы для нашей дочки.

Пирс говорил, что я помешался и хотел сосредотачиваться на главном. А главным, по его мнению, было то, что словно из воздуха вырос свидетель, который якобы прибежал в квартиру на первый выстрел и увидел, как я продырявил голову Эстер. Не знаю, кто именно этот суицидник, но, похоже, что ему отвалили немало бабла за повешенную на себя мишень. Потому что теперь ему не остаться в живых.

Копы ликовали. Осуществлялась их заветная мечта засадить меня на веки вечные. И пусть им не удавалось доказать мою причастность к секс или нарко-трафику, но их устраивал и подобный расклад. Хотя, посадив меня за решетку, они не сделают поставки наркотиков меньше, как и не остановят торговлю живым товаром, но добьются новой должности. Именно это и волнует их больше всего.

Вся ситуация складывалась не в мою пользу. Единственное, что действительно удручало — невозможность поговорить с Мариной. Мне была невыносима мысль оставлять ее одну, как еще более невыносимым оказалось оставить ее на попечение Переса. Понимая, что если не найду способ выйти из тюрьмы раньше, чем в следующей жизни, буду изолирован от нее и своего ребенка до конца дней, а чертов пуэрториканец будет находиться всё это время рядом, и, возможно, моя дочь станет называть его папой.

Представляя подобный расклад событий, я сатанел от безысходности. Адвокат настаивал на том, чтобы выбить из Марины признание и добиться диагноза «невменяемость», отделавшись лечением в психушке. Но как я мог допустить подобное? И что будет, если этот план не сработает? Нет и еще раз нет. И теперь, когда возник из ниоткуда тот самый свидетель, плюс моё признание в убийстве, мы получили гарантии Марининой безопасности. Она не заслуживала наказания. В настоящем положении, правда, сложно определить, что именно страшнее: лишиться рассудка или всё же потерять свободу. Но выяснять это на практике ей не доведется. Я принял решение и его не изменить.

Ошарашенный новостью о ребенке, злой и растерянный, чувствовал, будто у меня выбили почву из-под ног, и я болтался в невесомости, не понимая, в какую сторону двигаться и как вернуться на землю. Мысленно повторяя про себя такое незнакомое до этого момента слово — дочь, уже не слышал ни единого звука, доносящегося изо рта Пирса, как и не слышал остальных шумов вокруг. Теперь я должен был узнать, где она и почему Марина скрыла её существование.

Необходимость увидеть Чику вновь затмила собой все остальные нужды. Я готов был требовать её визита, но затем вспомнил о невозможности осуществления этого желания. Мог попросить о встрече Переса и призвать к ответу его, но боялся, что больше не смогу сдерживать порывов и разобью пуэрториканскую голову без промедления. Оставалось только ждать выздоровления Марины и разговора с ней. А терпение, как известно, моя самая слабая сторона.

Покинув в тот день комнату для свиданий, так и не вникнув в детали дела, я вышел на прогулку, не слыша и не видя совершенно ничего. Никогда пустота и одиночество внутри меня не разрасталась с такой скоростью, как теперь. Будто весь мир обернулся против и стремился раздавить тяжестью посланных испытаний. Вновь ожило желание омыть всё вокруг кровью, заполняя чужой болью дыру в груди. Я не понимал, как именно чувствовал себя из-за обрушившихся на меня новостей. Озлобленным? Преданным? Потерявшим в одночасье всё, что имело какое-то значение? Всё разом разрывало изнутри, стараясь оттяпать у меня как можно больший кусок. Вопрос «почему» звучал в голове всё громче, будто кто-то подкручивал громкость динамиков, и отдавался резью в ушах. Почему Марина скрыла от меня существование ребенка? И почему она говорила с Пересом, будто тот всегда знал о ней? Я был вне себя от злости. Тело казалось налитым свинцом. Я с трудом передвигался, машинально переставляя ноги. Медленно пришло осознание того, что теперь я заперт, и не смогу сделать совершенно ничего для усмирения ярости и шума в ушах. Осмысление такого простого и, в то же время, невыносимого факта оглушило меня. Я просто обязан выбраться отсюда, и Пирсу предстояло придумать как.

Двигаясь по инерции, мысленно прокручивал перемены в моей реальности. Смерть Эстер, сумасшествие Марины, тюрьма, дочь. Дочь. Дочь! ДОЧЬ. Именно последняя новость окончательно перевернула мир с ног на голову. После развода и полного погружения в жизнь банды отверг для себя возможность построения семьи в будущем и, тем более, не думал о детях. Предохраняясь с обычными девками, оберегая себя от возможных последствий, совершенно не думал о защите с Котёнком. Став у неё первым мужчиной, ни на секунду не задумывался о том, чтобы чувствовать её как-то иначе, чем каждой клеткой тела. А после наркотиков и всего, через что ей довелось пройти по моей вине, этот ребенок казался неким чудом, способным нам помочь исцелить друг друга. Только вот, если мне предстоит гнить в этой дыре, то ни о каком чуде речи идти и не может, как и в случае того, если Марину не смогут излечить.

Во мне просыпался вулкан, готовый взорваться в любой момент и похоронить под пеплом всё, что находилось вблизи. Требовалось выплеснуть куда-то злость, разъедающую изнутри и превращающую в бесчувственного монстра.

Ноги сами вели меня, не разбирая дороги. Я не заметил, как оказался во дворе вместе с остальными заключенными. Было плевать, где находиться и кто обретается рядом, нужен был лишь выброс адреналина, крики, боль и кровь.

— Ангел, — свистнул кто-то.

Не обращая внимания, я двинулся дальше к спортивной площадке, собираясь вымотаться, тягая железо.

— Диего! — услышал за спиной.

Медленно повернувшись, увидел перед собой амиго Васко, одного из братьев Сангре Мехикано, пойманного на распространении наркотиков. Не сказав ни слова, молча посмотрел на него. Было плевать, брат он мне или кто-то совершенно посторонний. Если он попытается до меня дотронуться, то вряд ли я буду сдерживаться и не сломаю ему руку.

— Алберто хочет поговорить с тобой, — нервно поглядывал то на меня, то куда-то в сторону.

— Кто? — сейчас меньше всего интересовали какие-то люди и общение с ними.

— Помнишь кубинца Алберто Хуареса? Он пересекался с нами по поводу товара пару раз и вел какие-то дела с Денни?

— Того ублюдка, пытавшегося перепродать нашу партию?

Конечно, я помнил мерзавца, как и то, по какой причине его загребли копы. Он был неплох в бизнесе, всегда находил способы, как выручить больше за тот же товар. Но я с трудом помнил его трезвым, не находящимся под влиянием наркоты. Именно она его и подставила. Нельзя оставаться внимательным к деталям, когда картинка, проплывающая перед твоими глазами, расходится с реальностью. Он не увидел подвоха и не распознал вовремя подставы. За что и отправился за решетку на пятнадцать лет.

— Чш-ш-ш, — обеспокоенно посмотрел по сторонам Васко. — Поговори с ним, пожалуйста. Я не хочу проблем для тебя.

В любой другой момент я бы посмеялся над его шуткой и даже захотел лично выяснить, какие именно неприятности светят мне от этого обдолбанного ничтожества. Но всё изменилось. Было плевать на чужое самомнение, как и на собственную гордость. Существовали я и моя злость, всё прочее превратилось лишь в размытую фоновую картинку, как на экране компьютера. Я знал, что тюремная жизнь регулируется собственными устоями и правилами, но в эту минуту не заботился ни об одном из них.

— Перенеси разговор на другой день. Сегодня не самое лучшее время.

— Прости, Амиго, но мы не на свободе. Здесь всё происходит гораздо быстрее. Думаю, ты знаешь об этом. Просто поговори с ним, пока на тебя не открыли свободную охоту все, начиная от чёрных и заканчивая арийцами. Денни будет вне себя, если с тобой что-то случится.

Мыслями я находился далеко от этого места и всего, что говорил Васко. Я не мог игнорировать необходимость адаптации к новой жизни. Даже рассчитывая выбраться отсюда любой ценой, требовалось иметь некую опору, позволяющую сделать жизнь сносной, даже в условиях ограничения свободы. Но подобные размышления затмевала ярость, требующая жертв. И пусть я был обречен, но всё же гнить в тюрьме до скончания времен не входило в мои планы. Поэтому разговор с кем-то, тем более кем-то, не вызывающим симпатии, мог закончится плохо для всех, никак не способствуя моей адаптации к новой среде.

— Сейчас не самое лучшее время.

— Здесь нет лучшего или худшего времени. Каждый лишь пытается выжить, — пожал плечами Васко.

Он был прав. И я не мог здесь диктовать условия до тех пор, пока не смогу занять своего места. Кивнув амиго, чтобы шел, проследовал за ним, блокируя грызущие душу эмоции. Он пересёк двор, останавливаясь рядом с группой латиносов, занимающих скамейки и стол вокруг лысого кубинца, полностью покрытого татуировками.

— Ангел, — хрипло проговорил кубинец, поднимая голову, и сощурился, смотря на меня против солнечных лучей.

— Алберто, — кивнул, приветствуя его.

Раньше мы общались всего несколько раз, и ни одного из них он не смог вызвать у меня расположения. Теперь же, окинув взглядом окружающих его людей, не нужно было обладать даром предвидения, чтобы догадаться, какое влияние он имел на них. Казалось, будто все взгляды во дворе были направлены в нашу сторону. Сидящие вокруг Алберто молча взирали на меня, ожидая, чем закончится этот разговор.

— Не думал, что тебе когда-нибудь доведется оказаться здесь.

— Все мы люди, — равнодушно ответил на его замечание.

— Отойдём?

Я ничего не ответил, наблюдая, как он поднимается с места и направляется в сторону от основного скопления людей. В том, что эти заключенные полностью принадлежали ему, не оставалось ни единого сомнения. Эти люди и пальцем не пошевелят без его разрешения, опасаясь оказаться в одиночку против всех.

— Каждый знает, чего ты стоишь вне этих стен, Ангел, — без промедления начал он. — Так же, как и не секрет, что здесь много тех, кто хочет расправиться с тобой. И если ты останешься сам по себе, то сложно будет дать отпор. Я понимаю, что ты собираешься биться и выстоишь какое-то время, но всё может окончиться гораздо быстрее, чем кажется.

— Это угроза? — напрягся, чувствуя зуд в кулаках.

— Что ты? — широко улыбнулся Алберто. — Мы же амигос, верно? А я желаю друзьям только лучшего.

— И что в твоем понимании лучшее?

— Быть со своими братьями.

Внутри все передернулось в отвращении от его цинизма. Никогда и не при каких условиях я не назвал бы его братом. Но теперь требовалось какое-то время, чтобы определить сильных и слабых, понять истинные намерения моих врагов. И для всего этого нужен тыл, способный прикрыть меня, и, тем самым, дать время для укрепления позиций.

— Что тебе нужно?

— Докажи свою готовность быть с нами, и тогда никто не посмеет даже косо взглянуть в твою сторону.

И я получил свой шанс выплеснуть наружу гнев. Мне требовалось избавиться от одного арийца. Чем именно он был неугоден Альберто или кому-то там ещё, я не вникал. На следующий день во дворе завязалась драка между заключенными, разросшаяся в массовое побоище. Я смешался с толпой, подкармливая злость ударами по каждому попавшемуся мне на пути ублюдку, и пробираясь к намеченной цели.

Высокий широкоплечий нацист с огромной свастикой на спине, усевшись верхом на одного из мексиканских пареньков, с остервенением избивал его лицо. Ночь, проведенная один на один с мыслями и чертовым одиночеством, миллионом вопросов и бездной в груди, засасывающей остатки прежнего меня, окончательно стерла самообладание и грань между разумом и безумием. Разгоряченный дракой, увидев эту тварь верхом на одном из моих амигос, почувствовал, как знакомая жажда чужой смерти вытеснила все остальные желания. Достав из ботинка заточку, спрятанную перед прогулкой, я подлетел к ублюдку, сдернул его с парня, тут же ударив его головой прямо в нос. Почувствовал, как кожа стала влажной от его крови. Нацист попытался схватить меня за шею, но повторный удар головы по его морде умерил его рвение. Не медля ни секунды, я начал бить его кулаками по лицу. Его попытки к сопротивлению стали еле ощутимы, пока не прекратились окончательно. Снова и снова я бил его, упиваясь звуком ломающихся костей, видом крови на его нацистких татуировках, забыв на время о том, что всё должно быть сделано незаметно и как можно быстрее. У него изначально не было ни единого шанса против меня. Лишь услышав стрельбу охраны, вонзил ему прямо в артерию на шее заточку. Струя крови, брызнувшая из раны брызнула в лицо, утоляя мой гнев. Услышал топот ног. Один за другим заключенные упали лицом на землю. Вынув самодельное оружие, сломал его, бросая в сторону, и тут же был схвачен охраной.

С тех пор я отсиживался в одиночке, лишенный права на общие прогулки, с ещё одним убийством, прибавленным к сроку, но доказавшим каждому в том проклятом дворе, что я не просто «золотой мальчик» Сангре Мехикано, как некоторые за спиной называли меня. И со мной лучше не шутить.

Пирс пребывал вне себя от отчаяния и рвал на голове волосы из-за моего проступка. Но мне было наплевать. Единственный возможный вариант, способный вытащить меня на свободу, даже не мог рассматриваться как возможный. Копы предлагали сдать Денни, его партнеров, каналы поставки, места сделок. Другими словами они пытались сделать из меня гребаного стукача. Только я никогда не поступил бы так с собственными братьями и всем, во что верил. Верность слову и людям, хранившим преданность, подставляющимся под пули для моей защиты, людям, которых считал единственной своей семьей — это то, против чего я ни за что не пойду.

Закрыв единственный путь на волю, я почувствовал себя свободным в этом проклятом аду. Теперь можно не сдерживаться. Разбивая голову охранника, возомнившего себя моим хозяином о стену, я выпустил наружу всю ярость, тлеющую внутри. Безвыходность положения превращала меня в монстра. И если на свободе жестокость была некой составляющей моей жизни, но не её центром, то теперь она стала всем. Едкое слово, язвительная улыбка — и еще трое идиотов больше не смогли вернуться на работу, пытаясь восстановиться в больнице. Толпа надзирателей, пришедшая за реваншем, надев на запястья наручники, избивали меня дубинками и ногами до тех пор, пока я не начал выплевывать кровь из легких. Они могли убить меня, если бы захотели. Только всё управление полиции Лос-Анджелеса пребывало в такой эйфории от предстоящего суда, что их жажда шумихи в СМИ и среди общественности помешали произойти подобному. После этого «несчастного случая» охрана, приставленная ко мне, усилилась. Неделю спустя из лазарета в камеру меня сопровождали четыре человека, наставивших пушки прямо мне в лоб лишь для того, чтобы надеть наручники.

А сегодня, судя по шагам, к камере приближалось не меньше шестерых конвоиров. Им нечего было опасаться. Пока что я не собирался отыгрываться ни на одном из них. Я предвкушал слушанье, надеясь наконец-то увидеть Марину. Все мысли занимал лишь её образ и близость момента встречи. Адвокат предупреждал, что её вызовут как свидетеля, и это не стало сюрпризом. Я не мог злиться на неё за это. Хотелось наконец-то миновать этап формальностей и запретов, получив наконец-то право позвать её через Пирса на встречу и получить ответы на многочисленные вопросы. А пока внутри меня всё клокотало в нетерпении увидеть Котёнка. Хотелось уловить шлейф любимого запаха ванили, взглянуть в глаза цвета моря, а что будет помимо этого, не имело никакого значения.

Я шел в зал суда, четко осознавая все о предстоящем приговоре, не питая напрасных иллюзий на его смягчение. Но путь до него всё равно был для меня наполнен надеждой увидеть любимое лицо и надеждой на то, что встретившись с ней глазами, увижу там знакомый блеск, который появлялся там каждый раз при взгляде на меня.

Вводная часть с зачитыванием обвинения и выступлением сторон тянулась целую вечность. Я видел ужас и осуждение в глазах присяжных, не сомневаясь в их вердикте. Для них я и мне подобные — лишь ублюдки, животные, неспособные на человеческие чувства. Но я не мог винить их в таком отношении. Спокойная и размеренная жизнь с выплатой ипотеки, накоплениями на колледж для детей и нелюбимой работой существовала практически в параллельной вселенной, где не было банд, наркотиков и убийств. Я знал, что Сангре Мехикано смогли повлиять на некоторых из них, припугнув или заплатив определённые суммы. Взглянув на них, я видел перед собой стадо овец, загнанных в темный лес большим и страшным серым волком.

Но всё это не волновало меня. Я ждал её. Свою Чику. Ту, ради которой во мне еще оставалось что-то от человека, не позволяя полностью уподобиться животному. И вот момент настал. Судья назвал её имя, и всё шумы стихли, отойдя на задний план. Я повернул голову к двери, затаив дыхание в предвкушении момента, когда, наконец, смогу вновь увидеть своего Котёнка.

Мгновения ожидания растянулись на секунды, показавшиеся часами. Я не моргал, опасаясь тем самым пропустить ее появление. Двери распахнулись — и все исчезло, оставив лишь девушку, вошедшую в зал. Она смотрела прямо перед собой, без единой эмоции на лице, самая прекрасная девушка, встречавшаяся мне в жизни. Такая хрупкая и ранимая, она выглядела меньше, чем в нашу последнюю встречу. Я жадно впитывал ее образ, запоминая каждую черту лица, игнорируя нечто неуловимо иное в ее облике. Словно мечта, Марина проплыла прямо передо мной к своему месту по левую руку от судьи. Запах ванили коснулся ноздрей, взбудоражив всё тело. Сердце грохотало под ребрами от переизбытка эмоций. Радость, волнение и какое-то бестолковое счастье владело им в те мгновения. Я слышал лишь его стук и ничего больше. Достаточно было увидеть ее, чтобы вновь почувствовать себя живым человеком, а не зверем в клетке. Марина всегда вдыхала новую жизнь в мои легкие и возвращала давно забытые желания.

Я ждал, когда же она посмотрит в мою сторону и взглядом даст понять, что все еще любит меня, и ничто неспособно изменить этого, ни одно недоразумение или недомолвка. Но Марина будто не замечала моего присутствия, ни на мгновение даже не зацепив меня взглядом.

Живот скрутило от нехорошего предчувствия, поднимающегося из самых глубин. Ожидание плохого застряло комом в горле, мешая спокойно дышать. Я не сводил с неё глаз, мысленно умоляя посмотреть на меня. Она подняла руку, приготовившись дать присягу, глядя на прокурора. Звуки тут же с резким звоном вернулись, напоминая о существовании других людей. Шелест бумаги, тихие перешептывания зрителей, и голос обвинителя, обращенный к Марине.

— Добрый день, мисс! — поздоровался прокурор.

— Добрый день!

— Будьте любезны, назовите своё полное имя.

— Марина Асадова.

— Повторите, пожалуйста, ваши имя и фамилию по буквам.

— М.А.Р.И.Н.А. А.С. А. Д.О.В.А.

— Благодарю.

— Готовы ли подтвердить свои показания или поклясться на священной Библии?

— Поклясться на Библии.

Марина положила ладонь на книгу, смотря на прокурора и ни на кого иного.

— Вы торжественно заявляете, что показания, которые вы можете дать по случаю, находящемуся на рассмотрении этого судьи, будут правдой, абсолютной правдой и ничем иным, кроме правды, да поможет Вам Бог?

— Клянусь.

— Пожалуйста, садитесь.

Марина медленно опустилась на стул, равнодушно смотря на мужчину перед собой. Я ждал всего лишь быстрого взгляда или какого-то знака, но она вела себя так, будто я не сидел на скамье подсудимых под самым её носом. Радость от встречи, вымещала тревога, которую не помогали успокоить никакие мысли, пытающиеся отыскать объяснение подобному поведению.

— Мисс Асадова, расскажите, где вы были десятого ноября этого года в районе четырнадцати часов?

Марина наклонилась ближе к микрофону.

— Я была в гостях Эстер Вальдес.

— Расскажите, в каких отношениях вы находились с убитой?

— У нас был общий знакомый.

Слово «был» больно резануло в груди. Даже при условии, что всё происходящее — спектакль, видеть, как она так реалистично изображает равнодушие, оказалось больнее, чем я предполагал. Я сверлил её взглядом, надеясь наконец-то увидеть глаза, обращенные ко мне, и увидеть в них подтверждение тому, что слова не имели значения, а важны лишь чувства.

— Назовите его имя.

— Диего Альварадо, — произнося моё имя, опустила глаза, а затем вновь посмотрела прямо на прокурора.

— Подсудимый Диего Альварадо?

— Да.

— Какие отношения вас связывают с подсудимым?

— У нас была любовная связь.

И снова в прошедшем времени. Похоже, этот суд станет настоящим испытанием для моих чувств и выдержки.

— Как долго длилась ваша связь?

— Протестую! — сказал Пирс. — Ваша Честь, это не относится к материалам дела.

— Протест принимается!

— Хорошо, кивнул прокурор. При каких обстоятельствах вы познакомились с убитой?

— Она пришла на прием к Пабло Пересу вместе с Диего.

— На тот момент вы уже состояли в отношениях с подсудимым?

— На тот момент я была помолвлена с мистером Пересом.

— Это была ваша первая встреча с Мистером Альварадо?

— Нет.

— Вам доводилось встречаться с ним ранее?

— Да.

— Какого рода встречи это были?

— Сексуального характера.

По залу пробежался шепот, а меня пронзило холодом, повеявшим от слов Марины. Равнодушие, с которым она говорила о нашем прошлом, вводило в ступор. Паника, затаившаяся в центре груди, смешалась с кровью, расползаясь по венам. Марина была чрезвычайно реалистична в своём представлении, и у меня закралось стойкое подозрение, что она не притворяется. Пальцы онемели. И страх острыми иголками прокладывал себе дорогу, окутывая меня своим черным коконом. Она отвечала на вопросы прокурора, а я не мог разобрать ни слова, вылетающего из её рта, будто звучала иностранная речь. Смотрел на любимое лицо и молил о малейшем сигнале: взгляде, жесте, о чем-нибудь, способном успокоить мою паранойю. Я всё еще надеялся, что это всего лишь боязнь потерять её играет со мной злую шутку. Её губы шевелились, воспроизводя слова, я по-прежнему слышал лишь звук страха, отдающего глухим стуком сердца у меня в ушах. Марина внезапно посмотрела куда-то за плечо обвинителю, я повернул голову, проследив за её взглядом. В ушах зашумела кровь, забурлившая при виде человека, с кем она установила зрительный контакт. Чёртов Перес пристально смотрел на Котёнка. Каждый мускул на его лице напрягся, будто это он находился на допросе, а не она. Я хотел разорвать его на части, вырвав сердце из груди, прекращая бесконечную пытку видеть их вместе. Да, я хотел, чтобы он позаботился о ней. Но никогда больше не собирался издеваться над собой, наблюдая за ними как парой. Я видел, как он слегка кивнул ей, и вновь перевел взгляд на Марину, сотрясаясь от ревности. Сосредоточившись на её двигающихся губах, приложил неимоверные усилия, вслушиваясь в её показания.

— Хотите сказать, что существовала реальная угроза вашей жизни, и по этой причине подсудимый не желал вас оставлять в одиночестве? — продолжал допрос обвинитель.

— Не могу этого утверждать. Но Диего волновался за мою безопасность.

— Почему он решил оставить вас именно у Эстер Вальдес?

— Он доверял ей. И считал, что там самое безопасное для меня место.

— Знал ли он о её чувствах?

— Я об этом не знаю.

— Хотите сказать, — завел руки за спину прокурор, прохаживаясь перед Мариной взад и вперед, — что Диего Альварадо и Эстер Вальдес являлись на протяжении многих лет близкими друзьями. Настолько близкими, что он доверил ей сохранность жизни своей девушки и делился с ней не только личными переживаниями, но также вводил в курс деловых сделок. Исходя из этого, можно сделать вывод о том, насколько откровенными были отношения между подсудимым и убитой. И, тем не менее, ни разу за все годы этой тесной дружбы у него не промелькнуло даже мысли о чувствах убитой?

— Я протестую, — встал Тони.

— Я сейчас объясню, к чему я веду, — прервал Пирса прокурор.

— Протест отклонен. Продолжайте, — парировал судья.

— Зная о чувствах погибшей, понимал ли мистер Альварадо опасность ситуации, в которую ставит вас, оставляя наедине с отвергнутой им женщиной?

Чёрт возьми, о чем он говорит?

— Мы никогда не разговаривали на эту тему.

— Мисс Асадова, догадывались ли вы о чувствах, испытываемых погибшей к подсудимому?

— Да. И в тот день получила подтверждение своим догадкам.

Что? Я не верил тому, что слышал. У Эстер были чувства ко мне? Как такое возможно? Да, в прошлом осталось одна пьяная ночь, проведенная вместе, но на этом все. Эстер ни разу не дала мне понять, что испытывает ко мне нечто большее, чем дружескую любовь.

— Расскажите подробнее.

— Она начала кричать на меня, что я ничего не знаю о жизни Диего, о его прошлом. Кричала о том, что я живу в идеальном мире, и мне никогда не понять, насколько тяжелой оказалась его судьба. Она продолжала швыряться в меня обвинениями, что мне никогда его не узнать по-настоящему. Называла всякими отвратительными словами.

— Вы дали ей повод для такой агрессии?

— Я не думаю.

— Не думаете или уверены?

— Уверена.

— Что произошло дальше?

На мгновение Марина нахмурилась, но затем вернула себе прежнее самообладание, продолжив:

— Я плохо помню. Помню, что мы дрались, катались по полу. Помню, как она схватила пистолет.

— Вы были пьяны?

— Нет. Я сделала лишь несколько глотков вина.

— Тогда почему не помните подробностей?

— Я находилась в шоке от её оскорблений и поведения. И каждым новым словом она старалась сделать мне больнее.

— Что было, когда Мисс Вальдес схватила пистолет?

— Она выстрелила мне в плечо. У меня получилось выбить пистолет из её рук. Она попыталась завладеть им снова, но её опередил второй выстрел.

— Кто выстрелил во второй раз?

— Я не видела самого выстрела.

Я напрягся, опасаясь, что Марина собралась признаться в убийстве. Что бы с ней сегодня не происходило, я ни за что не позволю ей сесть. Если то, о чем она говорила про чувства Эстер, — правда, то теперь я был уверен в абсолютной виновности в смерти Амиги. И никто кроме меня не должен нести за неё ответственность.

— Вы слышали, как вошел кто-то третий?

— Нет.

— В показаниях детективам вы говорили, что не помните, кто стрелял в девушку. Значит, это могли быть вы?

Марина замолчала, посмотрев снова на Переса, а затем на обвинителя.

— Нет.

Я успокоился, услышав именно такой ответ из её уст. Марина должна оставаться в безопасности, а причины, по которым она так тщательно избегала моего взгляда, я выясню потом. В тот момент меня волновала лишь последовательность её показаний. Она не должна вестись на провокации прокурора, а должна следовать выбранной линии.

— Тогда кто выстрелил во второй раз?

— Я слышала выстрел и увидела дыру во лбу Эстер, а затем услышала голос Диего.

— Это он выстрелил в мисс Вальдес?

В зале повисла тишина, Марина молчала, опустив веки. Я молился лишь о том, чтобы она ответила так, как я сказал ей во время нашей последней встречи. Марина сделала глубокий вдох и наклонилась ближе к микрофону.

— Я не знаю.

Шум, поднявшийся в зале суда после её ответа, заглушил следующий вопрос прокурора.

— Тишина в зале суда! — постучал молотком судья. — Повторите ваш вопрос.

— Там был кто-то еще?

— Нет.

— Тогда есть только два подозреваемых, вы и мистер Альварадо.

— Это был я! — выкрикнул, не сдержавшись, приподнимаясь со скамьи подсудимых. Сердце бешено клокотало в груди от мысли, что Марина в одном шаге от начала новой тяжбы. — Я выстрелил ей в лоб! Я! — кричал, чувствуя, как Пирс потянул меня за руку, усаживая на место.

— Прекрати, Диего, — старался успокоить меня.

— Подсудимый, успокойтесь, или вас выведут до окончания дачи показаний свидетеля, — прикрикнул судья.

Сжав плотно зубы, сел на скамейку, заметив, как на мгновение Марина взглянула на меня с широко распахнутыми глазами, но тут же, нахмурившись, отвернулась к прокурору.

— Вы стреляли в Эстер Вальдес? — давил на неё обвинитель.

— Нет, — тихо ответила Марина.

— Тогда кто?

— Диего, — еще тише проговорила она.

— Повторите громче, пожалуйста.

— Диего выстрелил в Эстер.

— Вопросов больше нет! — повернулся спиной к Марине прокурор, победоносно улыбаясь нам с Пирсом.

Марину увели из зала, под возбужденное обсуждение зрителей в зале. Она так больше и не взглянула в мою сторону. Следом вызвали того лжеца-свидетеля, с которым, я уверен, в скором времени разберется банда, и еще нескольких свидетелей по делу. Но мне было плевать на их показания. Мысли занимала лишь Марина. Я так сильно скучал всё проведенное вдали от неё время, по её лицу, голосу, запаху, но сегодня не смог насладиться всем этим, сосредоточившись лишь на отчужденном поведении. Она не все рассказала прокурору, и это понятно, иначе наша легенда оказалась бы разрушенной. Но даже та малая доля правды, приоткрывшаяся мне, объясняла если не всё, то очень многое. Эстер ревновала меня, а я, как полный кретин, доверил ей Котёнка и теперь буду расплачиваться за собственную слепоту. Мьерде! Предстояло еще немало выяснить о том дне, но еще больше хотелось просто поговорить с Мариной, узнать причины её отстраненности и задать вопросы о ребенке, так тщательно скрываемом ею даже от суда. Как бы это смешно ни звучало, но я мечтал скорее получить приговор и обрести наконец-то возможность поговорить с ней на свидании.

Дача собственных показаний не вызвала практически никаких эмоций, кроме отвращения ко всем законникам, собравшимся под одной крышей и наслаждающимся видом Диего Альварадо в оранжевой робе. Я презирал каждого из них, но пока не мог сделать абсолютно ничего. Оставалось лишь терпеть. Но я знал лишь одно: придет время, и все они снова будут содрогаться от одного упоминания моего имени.

Пока что моей целью являлось получение разрешения на посещение Марины. Всё остальное казалось пустым. Но чертовы ублюдки будто намеренно мучили меня своей медлительностью, откладывая вынесение приговора до следующего слушанья, назначенного через неделю.

Покидая суд, заметил в зале Большого Денни, Хавьера и ещё несколько братьев из Сангре Мехикано. Увидев их, сразу почувствовал себя сильнее, зная, что семья не покинула меня. Во время следствия Хавьер пару раз приходил навестить меня и заверил, что никто из банды не обвиняет меня в убийстве Эстер. До первого его визита я ожидал презрения или того, что они захотят отвернуться от меня. Но как выяснилось, их преданность распространяется даже на такие неоднозначные события. Амигос верили в необходимость подобного действия. И я не собирался посвящать их в реальную картину событий.

Денни кратким кивком головы поздоровался со мной, вызвав улыбку на губах. Я представлял, какое бешенство клокотало в нем на самом деле под невозмутимой оболочкой. Всё же не каждый день один из твоих самых проверенных людей находится на волоске от осуждения на два пожизненных срока. Но почему-то сейчас меня меньше всего тревожило его мнение. Единственный человек, беспокойство о котором выворачивало душу наизнанку, всегда была и будет Марина. И пока не оставалось ни единой возможности усмирить жуткие предчувствия.

Новая ночь, проведенная в мыслях о ней, нашем ребенке и вечности без них, превратилась в еще одну из череды бесконечных ночей, погружающих в самое пекло ада и не собирающихся позволить дневным лучам облегчить твои страдания хотя бы на мгновение. И впереди меня ожидало лишь такое же чистилище из вопросов и сожалений.

— Альварадо! Посетитель! — услышал сквозь сон голос охранника, только начиная проваливаться в сон.

И снова под конвоем я шел в наручниках в комнату для посещений. Вся эта процедура вызывала бесконечное дежавю, будто я снова и снова проживаю один и тот же день. Усаживаясь на стул напротив прозрачной перегородки для посетителей, не думал, кто может ждать меня по ту сторону. Котёнок не имела допуска для посещений до самого окончания суда, поэтому я не испытывал восторга от встречи с кем-то иным. Увидел по другую сторону стекла пристальный пронзительный взгляд черных глаз и суровое выражение лица. За все время следствия он ни разу не пришел поговорить. Подобное поведение казалось нормальным. Ведь я предал его надежды, оказавшись запертым в клетке. А теперь, когда уже ничего нельзя было изменить, то решил, что пришло самое время. Большой Денни никогда ничего не делал просто так и каждый шаг просчитывал с минимальной погрешностью. У него что-то на уме, и, похоже, именно для этого он и появился здесь.

Денни взял трубку, дожидаясь того же от меня. Последовав его примеру, сжал в ладони черный аппарат, смотря прямо на визитёра.

— Сынок! — поздоровался он.

— Денни! — улыбнулся в ответ.

— Что ж, не могу сказать, будто приятно видеть тебя в этом клоунском наряде.

— Оранжевый никогда не был мне к лицу, — парировал, даже не улыбнувшись.

Видеть его казалось странным. Обычно он не навещал наших ребят, угодивших за решетку. И если он сделал подобное исключение для меня, то явно не в качестве проявления уважения. Я находился в напряжении и вряд ли смогу расслабиться до выяснения причины его посещения.

— Прости, что не навестил тебя раньше.

— Никаких обид. Теперь на тебя свалилось гораздо больше дел.

— Верно.

— Кто теперь возглавляет филиал?

— Голосованием был выбран Хавьер.

— Хороший выбор.

— Да, — задумчиво проговорил он.

— Что-то случилось?

Если честно, то после выбора нового главы Лос-анджелесского филиала Сангре Мехикано, причин для визита Денни ко мне становилось значительно меньше. И тратить время на пустые разговоры казалось неразумным.

— Тяжело было видеть тебя на скамье подсудимых вчера.

— Не я первый, — усмехнулся.

— Да. Но я всё еще не понимаю, как ты мог так глупо попасться.

— Со всяким могло случиться.

— Со всяким, но не с тобой.

Я лишь пожал плечами, игнорируя его замечание. Этот разговор не вел ни к чему хорошему, Денни просто пытался залезть мне под кожу, стараясь выудить нужные ему ответы. Но также он прекрасно знал меня, чтобы рассчитывать получить информацию, которую я пытался скрыть.

— Что случилось? — повторил свой вопрос.

— После приговора тебя переведут в другую тюрьму, это не секрет. По всей вероятности, отправят на север штата. Там ты сможешь послужить своим амигос.

Твердый, как сталь, голос не выражал никаких эмоций. Лишь факты и бизнес — и ничего кроме этого. Теперь становилось ясно, чего именно он хотел. Но почему-то отвратительное предчувствие всё еще блуждало в груди, словно маятник, расшатывая моё спокойствие.

— Что ж, звучит привлекательнее, чем бесконечное количество одинаковых дней.

— Инструкции будут позже.

— Хорошо.

— Я знал, что тебе понравится эта идея.

Мысль о том, что я по-прежнему останусь с бандой, успокаивала. Хотелось иметь хотя бы какую-то связь с прежней жизнью, чтобы не потерять себя, и это была одна из немногих возможностей.

— Мог не сомневаться.

Денни замолчал на несколько мгновений, погрузившись в раздумья. Я не перебивал его, позволяя разобраться со всем, что занимало его голову.

— Ты знаешь, сынок, я до сих пор думаю о вчерашнем заседании, — слегка понизил голос.

Интонация, с которой он заговорил вновь, не предвещала ничего хорошего. Почему-то сердце застучало быстрее, и причин этому я найти не мог.

— Ты очень стойко перенес всё, что там происходило. Особенно её показания, — с особой жесткостью упомянул Чику.

Вот она — причина моего беспокойства. Денни заговорил о Марине. Здесь за решеткой было бесполезно притворяться, будто она ничего для меня не значит после всего случившегося. На лбу выступил холодный пот. Я совершенно забыл о том, насколько опасны для неё не только мои враги, но также и союзники.

— Она сказала правду, — ощущал, как паника затапливает меня.

— Да, — протянул он задумчиво. — Вот только, если бы она дорожила тобой так же, как и ты ею, то могла слегка подкорректировать свои показания.

— Денни, — ужас охватила меня, требуя как можно скорее предпринять что-то. Я должен снять с Марины мишень, должен защитить. — Она делала так, как сказал я. Тебе не в чем её обвинять, — постарался говорить как можно спокойнее, стараясь не выдать собственных эмоций.

— Не скажи. Эстер была мне как дочь. И этого всего могло и не случиться…

Я задержал дыхание, зная, всё, что последует дальше, в очередной раз разрушит моё представление о жизни.

— …если бы все умели выполнять приказы и доводить начатое до конца.

— Что? — недосказанность и намеки лишь сильнее нагоняли на меня страха за Марину.

— Во время облавы нужно было начать с неё, и тогда все было бы как надо.

— Что ты говоришь?

— Нужно было поручить её устранение кому-то более надежному.

Кровь отлила от лица, а сердце перестало биться. Денни — тот, кто стоял за расстрелом девочек.