18. Тим. Татьяна

В кабинете отец не один. Что, в принципе, не удивительно. После того, как он решил баллотироваться на пост мэра, с ним постоянно тенью болтается кто-то из команды.

Про себя я их называю темными прислужниками.

Вот и сейчас на меня вылупились сразу трое из них.

Отец же продолжает делать вид, что до хуя занят и не выпускает из рук планшет. Из-за его плеча, почти навалившись на это самое плечо грудью, торчит незнакомая женщина.

Старше меня лет на десять и с мышью Юлией ничего общего.

Она, кстати, тоже тут, сидит тихо в углу и шуршит бумагами.

Пару раз стучу костяшками по дверному косяку, и меня — о, наконец-то! — замечают.

— Ты опоздал, — произносит отец так, будто тут без меня все к хуям успело развалиться раз десять.

— Мне уйти? — нахально заявляю, привалившись к дверному проему.

Мышь Юля замирает. Незнакомка тоже отлипает от батиного плеча и выпрямляется. Прокручивая в руке маркер, с интересом меня разглядывает.

Тоже оценивающе прохожусь глазами по ее фигуре, уделяя чуть больше внимания груди, аппетитно выпирающей в вырезе строгой блузки.

Ниче такая милфа, хоть я и не фанат.

Будто точно зная, о чем я думаю, незнакомка неодобрительно поджимает красные губы и поворачивается к исписанной маркером белой доске.

— Проходи, — бросает с раздражением отец, отрываясь от планшета. — Оставьте нас…

Темные прислужники шустренько тянутся на выход. Даже мышка Юлия проскальзывает мимо в обнимку с кипой бумаг.

Мы остаемся втроем.

Недоуменно смотрю, как красногубая незнакомка стирает какие-то схемы с доски. Губка противно скрипит, и этот скрип действует мне на нервы.

— Ты кое-кого забыл, — подбородком указываю на милфу.

— Леш, я пойду, — она тут же прекращает свое занятие и собирается обойти стол, но батя ловит ее за руку.

— Ты можешь остаться, — непривычно мягко произносит он, не выпуская ее руки, а потом переводит взгляд на меня. — Это не займет много времени.

Не понял. Это че, блядь, сейчас такое было?

Пялюсь на милфу, чувствуя себя последним лохом.

Отец с матерью последние лет пять грызлись как собаки. А этой… Тане ручонку наглаживает и едва из штанов не выпрыгивает.

Фу, блядь, сейчас стошнит!

Внутри вскипает обида.

— Ничего не хочешь мне рассказать? — начинает отец.

Не выдерживаю и парирую:

— А ты? Надеюсь, вызвал меня не для того, чтобы познакомить со своей новой шлюшкой? — едко выдыхаю, проходя к столу. — Или мне сразу называть эту суку мамой?

— Тимофей! — рявкает батя и лупит со всей дури по столу. — Ты что себе позволяешь? Прости, Таня…

— Не стоит извиняться, Леш, — спокойно отзывается она, поглаживая его по плечу. — Все люди взрослые. Мальчик переживает непростой период. Думаю, он сейчас остынет и сам передо мной извинится.

Думает она, блядь.

От «мальчика» меня вообще вштыривает не по-детски.

— Да пошла ты…

— Тимофей!

Непримиримо сверлю отца взглядом. У меня ебанный черный пояс по упрямству.

Он тяжело вздыхает:

— Таня, это невоспитанное хамло — мой сын Тимофей. Тимофей, это…

— Я слышал, — перебиваю и прохожу мимо сучки к панорамному окну.

Мне хочется разбомбить весь этот чертов кабинет. Потому что я видел, какими взглядами обменялись отец с этой сисястой Татьяной.

— Она возглавляет отдел пиара… — раздается из-за спины напряженный голос отца.

Оборачиваюсь и смеряю эту долбанную пиарщицу злым взглядом. Ну прямо сама невинность.

— И давно ты с ней спишь? — игноря сучку, продолжаю пробивать страйки.

— Тимофей!

От гнева у отца вена вздувается на лбу, лицо багровеет. Он несколько раз дергает галстук, будто ему не хватает кислорода. Хотя сплит ебашит так, что у меня спина уже заледенела.

— Леша! — с криком бросается к нему сучка Таня и помогает ослабить узел. — Сердце, да?!. Сейчас… сейчас, попей воды…

Она подает ему стакан и выщелкивает из стандарта пару таблеток. И все с такими взглядами, что только слепой не заметит очевидного.

Отец изменяет маме. Изменяет, даже, сука, особо не скрываясь. И судя по их воркованию — давно.

С силой стискиваю зубы. Горечь растекается во рту маслянистой пленкой, не сплюнуть, не сглотнуть.

Стою и смотрю на эту сраную Санта Барбару и хочется, блядь, просто убиться об стену.

Но я, механически переставляя ноги, сваливаю отсюда нахрен, пока у меня самого не случилась остановка сердца.

Ебаная кринжатина.