27. Тим. Триста

Дверь в контору распахнута настежь, и оттуда доносятся вопли.

— Да потому что, блядь, это моя собака! — сиреной надрывается мужик, нависая над сидящим за столом щуплым дедом.

На вид скандалист — типичный скуф, с пузом, пропитой рожей и повадками маргинального отброса. В общем, быдло обыкновенное.

— Ну зачем он вам? Оставьте животное в покое, — кажется, в сотый раз говорит ему дед. Судя по всему — директор этого приюта.

— По закону псина моя! — рявкает быдлозавр. — А тут приехали эти ваши бляди, украли у меня пса!.. Да ваша шарашкина контора завтра ментам это будет подробно объяснять. Собаку мне вернули щас же!

— Не отдавайте, он живодер! — восклицает Вера и рвется вперед.

— Пошла на хуй отсюда! — тут же переключается на нее быдлан, делая шаг в нашу сторону.

— Мужчина, ведите себя прилично! Вы в общественном месте, — неожиданно подает голос Танюха. — За оскорбления тоже есть статья. Или хотите, чтобы завтра вас по всем каналам показывали?..

— Че-го?! Камеру убрал! Убрал, я сказал! — замахивается кулаком на оператора. — Ща братков вызову, быстро порешают!

Так. Все, блядь. Ебал я этот политес.

За шкирку отдергиваю заряженную Ведьму в сторону.

— Чтобы здесь стояла и никуда не лезла. Поняла?

Зыркаю на открывшую было рот Танюху, чтобы тоже лишнего не говорила, и шагаю внутрь помещения.

— Решать ты чо собрался? — обращаюсь к живодеру.

— А ты еще кто? — тут же бычит он на меня, склоняя набок башку.

— Добрый волшебник… — Достаю из кармана лопатник, раскрываю, демонстрируя лаве. — …который хочет купить у тебя пса.

— Че-го? — тянет, а зенками уже рыжие банкноты лапает.

— Сколько? — расчленяю его взглядом. — Пятьдесят? Сто?

— Триста! — ухмыляется эта мразь, щеря гнилые желтые зубы. — А может, и пятьсот.

— Пятьсот? Не многовато?

— Смотрю у тебя денег до хуя, — злорадно лыбится и достает из кармана складной нож. Лезвие выстреливает со щелчком. — Давай, гони все бабки, щенок, раз такой щедрый!

Вот так всегда, блядь.

— Да что ж за день такой, а? — тихо выдыхаю.

— Че ты там вякаешь?

Бросаю взгляд на оператора, торчащего в дверном проеме, и едва заметно качаю головой. Мужик тут же уводит объектив камеры на клетки. Понятливый.

— Держи!

Швыряю лопатник борову в лицо. Он ловит его на автомате, выпуская нож, а я уже подсечкой ставлю его на колени. В следующее мгновение я за его спиной. Зажимаю локтем жирную шею, перекрывая кислород.

— Пус-с-сти-и-и, — сипит, пытаясь вырваться из хватки.

Его рожа становится малиново-красной, на виске набухают вены.

— За триста остосешь у тракториста, — говорю ему ровно. — А за пятьсот я тебе помогу с каминг-аутом. Как думаешь, на сколько лет тебя набутылят за пидарасню наши доблестные полицейские?

Сжимаю руки сильнее. В башке голосом Севы Панченко отсчитываются секунды до полной отключки боровской туши.

— Не-чем ды-шать, — выталкивает посиневшими губами мужик.

— А ты не трать кислород зря, — ласково советую и бросаю взгляд на старика.

Дед сидит с покер-фейсом.

— Так на чем мы остановились? — Встряхиваю быдлана. — Сто — мое последнее предложение. Или ты хочешь триста?

И еще немного усилим нажим.

Подбородок его дергается, будто он что-то хочет мне сказать.

— Сто, и собака моя. Ну?!

Он лупит мне ладонью по предплечью.

— Супер!

Отпускаю его. Мужик кулем валится на пол. Его громкий надсадный кашель перекрывает даже лай собак снаружи.

Поднимаю лопатник, попутно запинывая нож куда-то под стеллаж. Беру со стола деда ручку и чистый лист бумаги.

Бросаю это все чуток помятому быдлану:

— Пиши.

— Что писать? — сипит он, капая слюной на пол.

— Объяснительную, блядь! — рявкаю на него. — Договор купли-продажи…

В проем просачивается обеспокоенная Ведьма.

«Ну я же бросил!» — без слов закатываю глаза.

В ответ она упрямо задирает подбородок: «Я не обязана слушаться».

Ведьма, одним словом.

— Пиши «я такой-то такой-то, паспорт… — диктую быдлану. — Продаю собаку. Кличка, порода… че там еще надо писать? Вин?

— Собака не чипирована, — подсказывает мне дед.

Киваю ему. Поглядываю то на напряженную Ведьму, то на мужика, трясущейся рукой выводящего каракули.

— Написал? Дальше прочерк ставь, остальное я сам впишу. Подпись, дату, ага.

Убедившись, что быдлан записал все верно, забираю листок и протягиваю деду:

— Копию сделай, отец.

Отсчитываю банктноты, швыряю под нос бывшему хозяину Данте:

— Твои бабки.

Забираю свой листок и складываю в карман.

— Ты мне за это ответишь, сучонок, — хрипит мужик, пытаясь встать с колен.

Дергаю уголком рта и подхожу к нему ближе.

— Я тебе уже ответил, — бросаю лениво. — Но ты, видать, не из понятливых.

Присаживаюсь перед ним на корточки. Спокойно встречая взгляд, полный неприкрытой ненависти.

Мда. Молодец, Тимошка, заводишь новых друзей.

— Когда пробухаешь все бабки и отойдешь от похмельного синдрома, ты вспомнишь, что ебать какой смелый мужик, а не просто насрано. И обязательно захочешь взять реванш над… как ты сказал?.. богатеньким сучонком.

Хрущу костяшками пальцев и позволяю жажде переломать все кости вырваться наружу.

— Я тебя буду ждать… и в следующий раз без подарков в виде переломанных конечностей не отпущу.

Я сейчас абсолютно серьезен. В его глазах мелькает что-то похожее на страх.

Поднимаюсь и беру за руку Ведьму:

— Показывай псинку.

Мы стоим перед вольером, и я не сдерживаю удивленного свиста, на который тут же отзываются хором собаки в соседнем отсеке.

— Когда ты говорила о собаке, я подумал, что это будет какой-нибудь милый пудель или шпиц, — задумчиво тру подбородок, разглядывая пса, развалившегося в клетке. — А это же машина!

— Это Данте, — Вера с благоговением смотрит на хвостатого.

Вкладываю ей в руку бумагу:

— Он теперь твой.

— Мой?

Тону на секунду в прозрачной зелени ее широко распахнутых глаз и ловлю себя на мысли, что мне нравится не только бесить Ведьму… но и радовать.

— Твой.

Ахнув, она вдруг бросается ко мне в объятия, но, не успеваю я это осознать, как она быстро отстраняется.

— Ой, — неловко мяукает.

— Эй, а ну, вернись обратно! — Притягиваю ее к себе. — Мне понравилось.

Особенно, упругие сиськи, которые так удачно вжались в мою грудь.

Боец в трусах мгновенно реагирует на близость и рвется выказать даме все свое почтение. Но Ведьма не была бы ведьмой, если бы не обломала весь кайф, расстроенно проныв:

— Я не могу его забрать себе.

Говорю же, обломщица сотого левела.

— Как он будет жить в коммуналке?

А подумать заранее — не судьба?

Не озвучиваю свои мысли вслух. Ведьма смотрит на меня с такой надеждой.

Криво ухмыляюсь, глядя на огромного грустного пса.

— Ладно, Зайка, будешь моей должницей. Есть у меня одна идея.

Бабуля, ты будешь в полном восторге.