44. Вера. Подачки
— Простите за Данте, — решаю сразу начать с главного. — Он хороший мальчик. Просто… просто у него сейчас сложный период.
Да, я умею не только матерится, но и складывать вполне себе нормальные конструкции из слов.
— Несомненно, у собаки стресс, — с понтом дела кивает Анастасия Романовна. — Он так виртуозно избавил моего садовника от обязанностей ухаживать за кустами роз, что тот до сих пор не может поверить своему счастью.
Мне кажется, я вижу, как она прячет улыбку за чашкой кофе. Но кто этих богатых лейди разберет.
— Мне очень жаль ваши розы, я… — начинаю, но Анастасия Романовна кладет свою ладонь на мою, прерывая мое словоблудие:
— Вера, это просто цветы.
Тепло пальцев меня парализует.
— Я хотела с тобой поговорить не о Данте. Для невоспитанных псов, в конце концов, есть специалисты и вольеры.
Ее цепкий взгляд ощупывает мое лицо, будто ищет там ответы на еще не заданный вопрос.
— Извини, если я отброшу всю деликатность и спрошу в лоб.
Я ожидаю, что сейчас Анастасия Романовна спросит про наши вчерашние извращенства с белобрысым мажором. И заранее уже готовлюсь уверять ее, что мы с ее внуком друг другу никто. И я уж точно не претендую на эту сладкую мамкину булочку. Вообще никак.
Но вопрос Анастасии Романовны застает меня врасплох:
— Насколько серьезно твое состояние?
Вот сейчас прям было как кувалдой промеж зенок. В ступоре смотрю на нее.
— О чем вы?
Аккуратно сложив белоснежную салфетку рядом с тарелкой, она охотно поясняет:
— Твой диагноз. Насколько серьезно обстоят дела?
Я все еще изображаю Слоупока.
При чем тут это?
— Да, Вера, я в курсе твоего заболевания. — Кивает Анастасия Романовна, уголок ее губ дергается. — Мой сын никогда не отличался тактом и терпением. А сейчас с его новой должностью — и подавно.
Да, папаша у Белобрысины тот еще гандон. А уж его сторожевая сука Танечка…
Но я крепко держу язык за зубами. Не думаю, что Анастасии Романовне понравится мое мнение.
— Я не одобряю его методы со всем этим пиаром, — крутит она пальцами в воздухе. — Но, когда он пришел ко мне с просьбой достать твою медицинскую карту, я не смогла отказать…
Воздух, который я набрала, выходит из легких с тихим «пу-у-уф».
Из меня рвется протест вперемешку с гневом. Так вот кому я должна сказать спасибо!
— Не торопись меня линчевать, дитя, — она снова сжимает мою ладонь. — Я хочу тебе помочь, Вера.
Помочь? Это так называется? Сначала вытряхнуть все мое грязное белье, покопаться в нем хорошенько, припереть меня к стенке… а потом помочь?
Ебать, спасибо!
— Зачем? — толкаю одно цензурное слово, пока на языке вертится сотня матерных.
Мне хочется отвернуться, но приходится смотреть, как двигаются багровые губы Анастасии Романовны.
— Я уже сказала. Я хочу тебе помочь, но мне нужно понимать…
— Мне не нужны подачки! — перебиваю ее, насрав на этикет. — Хотите помочь? Благотворительные фонды работают без выходных.
Голос дрожит и вибрирует.
Меня бомбит просто. Не могу больше тут находиться. Подскакиваю из-за стола.
— Гордость — это хорошо, но не когда она идет в ущерб здоровью. — Анастасия Романовна неодобрительно поджимает губы. — Подумай о моем предложении…
— Я уже подумала, и мой ответ нет!
— Оно тебя ни к чему не обязывает.
Ага, так я и поверила.
Наверняка же хочет отвадить от меня своего драгоценного внученыша.
— Если вы это все… — голос ломается, во рту кисло, будто лимон зажевала. — Из-за Тима, то не стоит беспокоиться. Он мне и даром не нужен!
Я пулей вылетаю из столовой и несусь к себе в комнату.
Хочу отсюда уехать. Немедленно.