43. Вера. Предлог

Завтрак проходит в огромной столовой, пронизанной ярким солнечным светом, нахально проникающим в помещение через высокие окна. С террасы прохладный ветерок доносит запах до жути пахучих цветов. От обилия приборов рядом с тарелкой хочется побиться головой об стол.

В поле зрения то и дело мелькают руки с приборами — семейство Сафоновых изволит вкушать блюда по всем канонам этикета.

Слева холеные пальцы Анастасии Романовны, унизанные кольцами, изящно отщипывают кусочек хлеба. Справа — пальцы Тима ловко орудуют ножом и вилкой.

Зависаю на них, сглатывая вязкую слюну и вспоминая, как этими самыми пальцами наглый мажор творил со мной ночью такое, за что теперь до удушья стыдно.

«Скажи, если не понравится».

«Ты красивая. Вся».

«Вкусная».

Эти фразы бьются в башке как озверевшие осы. Жалят, вызывая в теле странные вспышки то жара, то холода.

Моя рука с зажатой в ней вилкой дрожит, как у алконавта со стажем. Слепо пялюсь в тарелку с омлетом, боясь поднять глаза.

Потому что уверена, у меня в них ярко-красная бегущая строка: «Ваш внук засунул свой язык мне в пи…! Без регистрации и смс».

О, черт!

Даю себе ментальную затрещину, призванную вытрясти эти бредни из моей черепушки.

Но лучше уж они, чем вереница картинок, от которых меня сегодня утром едва не хватил второй апоплексический удар.

Потому что первый едва не случился, когда я открыла глаза и увидела морду спящего белобрысого извращенца в жалких сантиметрах от меня.

Мне казалось, что я прям там сдохну.

А нет, смотрите-ка, сижу пилю омлет. Правда кусок в горло не лезет.

Пиздец, Вер, как вы вообще до этого с Опарышем дошли?

Не знаю.

Все же поначалу шло хорошо. А потом этот спор дурацкий, дартс, шампанское, танец… и все, что последовало после.

Жар, отменно запекший мне щеки до румяной корочки, вдруг устремляется вниз и тяжело оседает в животе. Там все ноет и тянет, и я незаметно ерзаю на стуле, пытаясь унять дискомфорт. Свожу колени вместе, но это не помогает. Становится только хуже.

Говнюк вчера что-то сделал со мной.

Накачал меня сывороткой безмозглости, и я только и могла что блеять и ахать. Особенно, когда его пальцы…

Ох, лучше бы тебе заткнуться, Зайцева, прямо сейчас!

Отрываюсь от тарелки с раскромсанным в труху омлетом и бросаю вороватый взгляд на белобрысого гаденыша.

Тим смотрит на меня так, будто ему доподлинно известно, о чем я думаю.

Ы-ы-ы.

— Как тебе сегодня спалось, Вер? — спрашивает, невинно улыбаясь. — Надеюсь, я не помешал…

В полном ахуе пялюсь на него.

Совсем больной — такое обсуждать при посторонних?!

Будто издеваясь, Тим переводит взгляд на Анастасию Романовну и поясняет:

— Просто я вчера слегка увлекся…

Блядь!

Кусок омлета шлепается мне прямо на колени. Мерзкий и скользкий, как язык этого гаденыша Сафонова.

Прожигаю дыру в его лобешнике.

Сейчас я тоже слегка увлекусь и воткну тебе вилку в глаз!

— …прослушиванием музыки, — как ни в чем не бывало продолжает моя будущая жертва. — Подрубил сабы, чтобы аж стены дрожали. И только потом понял, что мог помешать сладкому сну нашей Верочки.

Сладкому сну Верочки могла помешать только твоя колбаса в штанах, что настойчиво тыкалась мне в промежность поутру!

Внутри меня все кипит и булькает.

Перевожу взгляд на Анастасию Романовну. Иначе, боюсь, порву ее внуку очко за этот пиздеж чистой воды.

— Я ничего не слышала, — шлепаю губами как туповатая рыбка Дори, стараясь при этом звучать непринужденно. — Наверное, хорошо, что я глухая.

Ловлю эмоцию на лице бабушки Тима. Жалость и что-то еще.

— Тимофей, почему бы тебе не проверить нашего нового постояльца? — обращается она к Сафонову, аккуратно промакивая салфеткой уголок рта. — Алексей приходил. Жаловался, что розы можно не удобрять.

— Понял, Ба.

— И будь так добр, прекрати меня называть этим прозвищем, — пеняет она ему.

На лице Анастасии Романовны лишь тень недовольства, и мне кажется, что это их излюбленная игра.

В конце концов, кровь не водица. И как бы Тим ее не называл, от этого он не перестанет быть ее внуком.

— Как скажете, ба-буш-ка, — скалится он, вставая из-за стола.

Прикусив губу, смотрю, как Тим выходит за дверь.

Ловлю себя на мысли, что эта просьба больше похожа на предлог оставить нас с Анастасией Романовной наедине.

Вот только для чего?