Глава 3. Возвращение

Сознание возвращалось медленно, тягучими толчками.

Первое, что почувствовала Вера — запах. Знакомый, уютный, домашний. Живые стены храма пахли цветами и утренней росой, тем особенным ароматом, который бывает только на рассвете, когда мир ещё не проснулся, но уже дышит жизнью.

Второе — свет. Мягкий, розоватый, просачивающийся сквозь веки. Два солнца уже поднялись над горизонтом, заливая комнату тёплым сиянием.

Третье — боль. Сладкая, пульсирующая, разлитая по всему телу. Каждая мышца ныла, каждое сухожилие помнило вчерашнюю ночь. Между ног пульсировало тупой, ноющей истомой — напоминание о том, как глубоко, как сильно, как неистово он входил в неё.

Вера открыла глаза.

Знакомый мерцающий потолок. Живые стены, переливающиеся мягким голубоватым светом. Окно-проём, выходящий на цветущую долину, где два солнца уже начали свой бесконечный бег.

Храм. Она дома.

Вера села на ложе и замерла, прислушиваясь к себе. Тело было чужим — будто его вынули, хорошенько встряхнули, а потом вставили обратно, но перепутали все соединения. Каждое движение отдавалось эхом в самых неожиданных местах.

— Кейрос, — прошептала она, касаясь пальцами знака на руке.

Тот отозвался мгновенно — тёплой, пульсирующей волной, пробежавшей от запястья до плеча. Фиолетовый узор на тыльной стороне ладони переливался, будто дышал, будто жил своей жизнью. Вера поднесла руку к глазам, рассматривая его.

Он изменился. Стал ярче, сложнее — тонкие линии расползлись выше, к локтю, складываясь в причудливый узор, напоминающий те кристаллы, что росли в цитадели Кейроса.

— Что ты такое? — прошептала она, проводя пальцем по фиолетовым линиям.

Знак ответил теплом. И больше ничем.

Вера заставила себя встать. Ноги подкашивались, пришлось ухватиться за стену. Живая поверхность отозвалась привычным теплом. Всё вокруг было слишком знакомым, слишком обычным, слишком пресным.

Она подошла к окну-проёму. Два солнца уже поднялись высоко, заливая долину розовым золотом. Внизу, в садике, играли дети — их звонкие голоса доносились даже сюда. Где-то вдали тренировались воины, размеренные выкрики смешивались с пением птиц.

Обычное утро. Обычный день. Обычная жизнь.

От этой обычности хотелось выть.

— Вер? — голос Любы раздался от двери, сопровождаемый осторожным стуком. — Ты там?

Вера дёрнулась, инстинктивно спрятав руку за спину.

— Да, — отозвалась она, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — Входи.

Люба появилась на пороге с подносом в руках. Фрукты — те самые, сладкие, что Вера любила, — громоздились горкой в плетёной миске. Рядом дымился кувшин с тёплым напитком, пахнущим травами и мёдом. Свежие лепёшки, ещё горячие, источали умопомрачительный аромат.

— Ты вчера исчезла куда-то, — сказала Люба, ставя поднос на край ложа. Её голубые глаза внимательно ощупывали Веру. — Я заходила вечером, а тебя не было.

— Гуляла, — Вера взяла фрукт, откусила, делая вид, что всё нормально. Сок брызнул на подбородок, она вытерла его тыльной стороной ладони — той самой, на которой пульсировал знак. Вовремя спохватилась, убрала руку за спину. — Не спалось.

— Гуляла? — Люба прищурилась. — Всю ночь?

— А что, ночью гулять запрещено?

— Вер, — Люба села рядом, взяла её за руку — за левую, чистую, без знака. Её пальцы были тёплыми, живыми, настоящими. Такой контраст с ледяными прикосновениями Кейроса, которые жгли огнём. — Ты сама не своя последнее время. Что происходит?

Вера посмотрела на их сплетённые пальцы. Рука Любы была такой привычной, такой родной. И такой далёкой сейчас.

— Ничего, — ответила она, высвобождая руку. — Просто... думаю.

— О чём?

— О жизни. О том, что я здесь делаю. О том, чего хочу.

Люба помолчала. В её глазах мелькнула тень беспокойства.

— Ты нашла кого-то? — спросила она тихо.

Вера дёрнулась так, будто её ударили током.

— С чего ты взяла?

— У тебя взгляд другой. — Люба улыбнулась — мягко, понимающе, по-сестрински. — Я знаю этот взгляд. У Нади такой был, когда она с Айко сошлась.

— Нет у меня никого, — отрезала Вера резче, чем следовало. — И не надо.

— Вер...

— Люб, пожалуйста. — Вера отвернулась к окну. — Не надо.

Люба вздохнула. Было слышно, как она поднялась, как поправила одеяло на ложе.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Но если захочешь поговорить — я рядом.

Шаги затихли. Дверь бесшумно закрылась. Вера осталась одна.

* * *

Вера пыталась заниматься обычными делами — ела фрукты (безвкусные), пила напитки (пресные), вышла погулять по храму (скучно). Всё вокруг было таким же, как всегда — и от этого хотелось лезть на стену.

Она заглянула к Наде. Подруга сидела в своей комнате, развалившись на ложе с огромным животом, который уже невозможно было спрятать ни под какой одеждой. Айко суетился рядом, подкладывая подушки, поправляя одеяла, принося еду и напитки.

— Вера! — Надя просияла при виде подруги. — Заходи! Айко, принеси ещё один кубок.

— Не надо, я ненадолго, — Вера присела на край ложа. — Ты как?

— Толстею, — усмехнулась Надя, поглаживая живот. — Векса говорит, ещё пара циклов — и можно рожать. Я уже так устала от этого шара, сил нет.

— Зато потом будет маленький, — улыбнулась Вера, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. — Радость.

— Радость, — согласилась Надя. — А ты как? Что-то вид у тебя... задумчивый.

— Всё нормально, — отмахнулась Вера. — Просто не выспалась.

Надя посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом — тем самым, от которого невозможно было ничего скрыть. Но, к счастью, в этот момент Лира вбежала в комнату с очередной историей о новых цветах, и разговор переключился на неё.

Вера посидела ещё немного, слушая щебетание девочки, глядя на счастливую Надю, на заботливого Айко. И чувствовала себя чужой среди этого уюта.

После обеда она пошла в садик с Лирой. Девочка тащила её за руку, показывая каждый цветок, каждую светящуюся бабочку, каждого жучка, ползущего по листу.

— Тётя Вера, а ты знаешь, что эти цветы раскрываются только на закате? — щебетала Лира. — А эти пахнут только ночью! А эти вообще светятся в темноте, как маленькие солнышки!

— Красиво, — кивала Вера, но мысли были далеко.

Они были там — в фиолетовой цитадели, в темноте, пронизанной пульсирующим светом. В его руках, в его глазах, в его голосе, который называл её моим спасением.

— Тётя Вера, ты меня слушаешь? — Лира дёрнула её за рукав.

— Что? Да, конечно, — спохватилась Вера.

— Я говорю, можно мы завтра пойдём к ручью? Там такие смешные лягушки! Они поют!

— Можно, — рассеянно ответила Вера.

Лира запрыгала от радости, а Вера поймала себя на мысли, что не слышала даже половины того, что говорила девочка.

К вечеру она вымоталась так, что еле держалась на ногах.

Тело ныло, голова гудела, а перед глазами всё плыло. Она вернулась в свою комнату, рухнула на ложе и закрыла глаза.

Знак на руке пульсировал ровно, спокойно. Он не звал — просто напоминал о себе.

— Придёшь? — прошептала Вера в темноту. — Ты придёшь сегодня?

Никто не ответил.

Она ждала.

Смотрела в мерцающий потолок, считала пульсации знака, прислушивалась к каждому шороху. Может быть, он появится из тени, как тогда? Может быть, она почувствует этот холод — электрический, пронизывающий, предвещающий его приход?

Прошёл час. Два. Три.

Стены мерцали ровно, успокаивающе. За окном пели ночные птицы. Где-то вдали перекликались стражи.

Вера лежала с открытыми глазами и ждала.

Знак пульсировал.

Кейрос не приходил.

— Ну и чёрт с тобой, — прошептала она в темноту, переворачиваясь на бок.

Но сон не шёл.

Она думала о нём. О его руках, связавших её. О его глазах, горящих фиолетовым огнём. О его голосе, низком, вибрирующем, проникающем в самое нутро.

— Моя Вера, — шептал он в её памяти. — Моё спасение.

Вера закусила губу, чувствуя, как между ног снова начинает пульсировать — уже не болью, а желанием.

— Чёрт бы тебя побрал, Кейрос, — выдохнула она.

Знак на руке вспыхнул ярче, будто услышал.

Она прижала руку к груди, к самому сердцу, и закрыла глаза.

Сон пришёл только под утро — тяжёлый, тревожный, полный фиолетовых теней и голосов, зовущих из темноты.