Глава 39. А потом…

Дни складывались в циклы, циклы — в безмятежное, почти идиллическое существование, которого Вера не знала ни на Земле, ни в первые месяцы на планете Ауришей. Она просыпалась каждое утро в объятиях Кейроса, чувствуя тепло его тела — теперь уже не ледяное, как раньше, а обычное, человеческое, живое. Его седые волосы рассыпались по подушке серебристыми волнами, и в утреннем свете двух солнц, пробивающемся сквозь мерцающие стены, он казался не древним существом, пережившим тысячелетия, а просто мужчиной. Её мужчиной. Уставшим, уязвимым, настоящим.

Она часто лежала без сна в эти предрассветные часы, просто глядя на него. На то, как медленно поднимается и опускается его грудь. На то, как подрагивают его ресницы. На то, как его губы иногда шевелились, будто он говорил с кем-то во сне. Она гадала, что ему снится. Звёзды, которые он когда-то создавал? Его погибший народ? Его мать, которую он не смог спасти? Или просто она — Вера, его спасение, его любовь, его новая жизнь?

Однажды утром он открыл глаза и застал её за этим занятием — разглядыванием его спящего лица. Его фиолетовые глаза, всё ещё хранящие отблеск древнего огня, встретились с её глазами, и он улыбнулся той улыбкой, от которой у неё до сих пор подкашивались колени. Медленной, тёплой, немного удивлённой — будто он сам не верил, что просыпается рядом с ней.

— Ты опять смотришь на меня, — сказал он хриплым со сна голосом.

— Не могу оторваться, — честно ответила она. — Ты красивый.

— Я старый, — усмехнулся он. — И седой.

— Ты мой.

Он притянул её к себе, поцеловал в лоб, в нос, в губы — медленно, нежно, без той страсти, что сжигала их по ночам, но с такой глубиной чувства, что у Веры перехватывало дыхание.

— И ты моя, — прошептал он. — Моя Вера. Моё спасение. Моя жизнь.

Они лежали так, обнявшись, пока два солнца не поднялись выше и розовый свет не сменился золотым. Потом Кейрос вставал — теперь он делал это медленнее, чем раньше, его тело больше не было наполнено древней энергией, — и шёл готовить для неё завтрак. Он, существо, когда-то создававшее порталы между мирами, теперь учился нарезать фрукты ровными дольками и заваривать травяной напиток так, чтобы он не был ни слишком горячим, ни слишком холодным. Он делал это с той же сосредоточенностью, с какой когда-то, наверное, создавал звёзды. И Вера, наблюдая за ним из постели, чувствовала, как её сердце переполняется любовью — такой простой, такой земной, такой настоящей.

Спасённые женщины тоже обживались в этом новом для них мире. Вера часто навещала их, и каждый раз её поражало, как по-разному они адаптировались к своей новой жизни.

Елена нашла себя в садоводстве. Её комната в храме утопала в зелени — она приносила ростки из долины, высаживала их в горшки, которые лепила сама из местной глины, ухаживала за ними с той же тщательностью, с какой когда-то оттачивала балетные па. Её руки, помнившие изгиб станка и тяжесть пуантов, теперь знали, как правильно подрезать стебель, чтобы цветок рос пышнее, как смешивать почву, чтобы растение чувствовало себя лучше. Она разговаривала со своими цветами — тихо, ласково, как с детьми. И они отвечали ей — росли яркими, пышными, источали тонкие, изысканные ароматы, которых Вера не встречала больше нигде в этом мире.

— Ты могла бы стать главным садовником храма, — сказала ей однажды Вера, застав её за пересадкой какого-то особенно капризного синего цветка.

Елена подняла на неё глаза — те самые, в которых больше не было пустоты, а была тихая, глубокая мудрость, — и улыбнулась.

— Мне нравится, — ответила она просто. — Здесь, в земле, в корнях, в листьях... я чувствую жизнь. Настоящую. Ту, которую я когда-то променяла на пустоту сцены.

Она замолчала, погладила бархатистый лепесток кончиком пальца.

— Знаешь, когда я танцевала, я думала, что живу. Что каждый взмах руки, каждый поворот головы — это и есть жизнь. А на самом деле... — она покачала головой, — на самом деле я просто убегала. От себя. От всего, что было по-настоящему важным.

Вера сжала её руку.

— Теперь ты не убегаешь.

— Теперь нет, — согласилась Елена. — Теперь я здесь.

* * *

Мария обрела себя среди детей. Она не была им родной матерью — после всего пережитого она боялась даже думать о том, чтобы снова стать матерью в полном смысле этого слова. Но она стала... хранительницей детства. Она сидела в садике с раннего утра до заката, смотрела, как играют малыши, и её глаза, которые в сером мире были пустыми и мёртвыми, светились тихой, почти болезненной нежностью. Она рассказывала детям сказки — те, что помнила с Земли, переиначивая их на местный лад. Про принцесс, которые не ждали спасения, а спасали себя сами. Про драконов, которые оказывались не чудовищами, а одинокими существами, нуждающимися в любви. Про звёзды, которые падали с неба, чтобы исполнить самое заветное желание.

Дети обожали её. Они льнули к ней, как мотыльки к свету, забирались на колени, дёргали за волосы, требовали ещё и ещё сказок. И Мария расцветала. Её лицо, в первые дни после возвращения бывшее измождённым и серым, теперь округлилось, порозовело. Она начала улыбаться — сначала робко, неуверенно, будто пробуя забытое ощущение на вкус, потом всё чаще и чаще.

— Я думала, что больше никогда не смогу, — призналась она однажды Вере, когда они сидели вдвоём на краю садика и смотрели, как Лира учит какого-то малыша ловить светящихся бабочек. — После всего, что я потеряла... после всего, через что прошла... я думала, что моё сердце умерло. Что я разучилась любить. А они... — она кивнула на детей, — они вернули меня к жизни. Не требуя ничего взамен. Просто... принимая меня такой, какая я есть.

— Ты хорошая, Мария, — сказала Вера. — Ты всегда была хорошей. Просто жизнь обошлась с тобой жестоко.

Мария покачала головой.

— Не жизнь. Я сама. Я сама закрыла своё сердце. Я думала, что так я защищу себя от новой боли. А на самом деле я просто заперла себя в клетке. И ты... ты освободила меня. Ты и эти дети.

* * *

Светлана стала воином. Не просто воином — легендой среди красных. Её ярость, когда-то бывшая проклятием, тюрьмой, безумием, теперь превратилась в оружие. Отточенное, контролируемое, смертоносное. Она тренировалась с рассвета до заката, вкладывая в каждый удар всю свою боль, всю свою ненависть, всё своё прошлое. И с каждым днём эта боль утихала, ненависть тускнела, прошлое отпускало.

— Я не хочу мстить, — сказала она Вере однажды вечером, когда они сидели на тренировочной площадке, глядя на закат. Её рыжие волосы, заплетённые в тугую косу, горели в лучах заходящих солнц, как огонь. — Я думала, что хочу. Думала, что если я когда-нибудь выберусь, то найду каждого, кто меня мучил, и заставлю их страдать так же, как страдала я. Но теперь... — она покачала головой, — теперь я просто хочу защищать. Тех, кто слабее. Тех, кто не может защитить себя сам. Чтобы ни одна женщина не прошла через то, через что прошла я.

— Это благородно, — сказала Вера.

— Это единственное, что имеет смысл, — ответила Светлана. — Месть — это пустота. Я знаю, я жила в пустоте тысячи лет. А защита... защита — это жизнь. Это будущее. Это то, ради чего стоит жить.

Она встала, потянулась, разминая затёкшие мышцы.

— И ещё, — добавила она, поворачиваясь к Вере, — спасибо тебе. За то, что не испугалась меня там, в сером мире. За то, что не ответила яростью на ярость. Ты... ты дала мне шанс. И я его не упущу.

Вера обняла её — крепко, по-сестрински. И Светлана, которая в своём аду пыталась задушить любого, кто приближался к ней, ответила на объятие.

А потом настал день, когда всё изменилось.