Глава 40. Корва

Вера проснулась от того, что Кейрос тряс её за плечо. Она открыла глаза и увидела его лицо — встревоженное, но не испуганное. В дверях стояла Люба — растрёпанная, запыхавшаяся, с безумными глазами.

— Надя, — выдохнула она. — Началось. Векса сказала — сегодня.

Вера вскочила с ложа мгновенно, сон как рукой сняло. Она набросила перламутровую ткань, сунула ноги в мягкие туфли и выбежала из комнаты, даже не попрощавшись с Кейросом. Он понял. Он всегда понимал.

Комната Нади была полна народу. Векса, серая целительница, хлопотала вокруг ложа, раскладывая какие-то травы, инструменты, чистые ткани. Айко, розовый ауриши, муж Нади, сидел у изголовья, держа её за руку, и его обычно спокойное, умиротворённое лицо было бледным от волнения. Сама Надя полулежала на подушках — огромный живот вздымался под перламутровой тканью, лицо раскраснелось, волосы прилипли ко лбу. Но глаза её сияли. Она улыбалась — сквозь боль, сквозь усталость, сквозь страх.

— Вера! — выдохнула она, увидев подругу. — Ты пришла!

— Конечно, пришла, — Вера протиснулась к ложу, взяла её за вторую руку. — Как ты?

— Как кит, который пытается вытолкнуть из себя маленького кита, — усмехнулась Надя, но тут же застонала — схватка скрутила её тело. Она зажмурилась, сжала руки Веры и Айко так, что побелели костяшки. Дыхание её стало частым, прерывистым.

— Дыши, — спокойно сказала Векса, не отрываясь от своих приготовлений. — Глубоко и ровно. Вдох — выдох. Вдох — выдох.

Надя дышала. Схватка отпустила, и она откинулась на подушки, тяжело дыша.

— Я думала, будет легче, — призналась она. — Я же воин. Я прошла через тренировки против Кровавых. Я дралась с чудовищами. А тут... тут я просто лежу и ничего не могу сделать. Только ждать.

— Ты рожаешь новую жизнь, — сказала Вера, сжимая её руку. — Это сложнее, чем любая битва. Но ты справишься. Ты — Надя. Ты всегда справляешься.

Надя посмотрела на неё — и в её глазах Вера увидела благодарность. И страх. И решимость.

Роды длились долго. Часы тянулись, как густая патока. Два солнца за окном поднялись, пересекли небосвод и начали клониться к закату. Надя то кричала, то стонала, то замолкала, собираясь с силами. Айко не отходил от неё ни на шаг — держал за руку, вытирал пот со лба, шептал что-то ласковое на своём певучем языке. Векса работала спокойно, уверенно, её серые руки двигались с отточенной точностью.

Вера, Люба, Елена, Мария и Светлана ждали в соседней комнате, вздрагивая при каждом крике Нади. Они сидели молча, не в силах говорить, не в силах отвлечься. Даже Светлана, прошедшая через ад, была бледной и напряжённой.

— Когда рожала я..., — прошептала Мария. — Я была одна. В больнице, среди чужих людей. Мне дочку принесли уже завёрнутую, чистую... — она замолчала, сглотнув ком в горле.

Елена положила руку ей на плечо.

— Ты здесь, — сказала она тихо. — Ты не одна. Мы все здесь.

Мария кивнула, вытирая слёзы.

А потом из комнаты Нади раздался крик — не боли, а усилия, последнего, отчаянного рывка. И сразу за ним — другой крик. Тонкий, пронзительный, требовательный. Крик новорождённого.

Женщины вскочили одновременно. Дверь распахнулась, и Векса появилась на пороге — уставшая, но улыбающаяся.

— Девочка, — сказала она. — Здоровая. Крепкая. Надя в порядке. Можете войти.

Они вошли — осторожно, благоговейно, будто в храм. Надя лежала на ложе, обессиленная, но счастливая. Её лицо, ещё недавно искажённое болью, теперь светилось таким покоем, такой радостью, что Вера почувствовала, как к городу подступает ком. На груди у неё, прижатая к сердцу, лежала крошечная девочка — сморщенная, красная, с тёмным пушком на голове. Она уже не кричала — успокоилась, почувствовав тепло матери, и только тихо посапывала, приоткрывая крошечный ротик.

Айко сидел рядом, обнимая Надю за плечи, и по его щекам текли слёзы. Розовый ауриши, всегда спокойный и умиротворённый, плакал от счастья.

— Это... это чудо, — прошептала Мария, глядя на младенца. Её глаза сияли. — Самое настоящее чудо.

Елена подошла ближе, склонилась над девочкой. Её лицо, хранившее отпечаток тысячелетней печали, осветилось улыбкой.

— Как ты её назовёшь? — спросила она.

Надя подняла глаза, посмотрела на Айко, потом на подруг. В её взгляде мелькнуло что-то — тень воспоминания, боли и благодарности одновременно.

— Корва, — сказала она тихо. — В честь Корвуса.

В комнате повисла тишина. Вера почувствовала, как сжимается её сердце. Корвус. Красный воин, который спас Надю, который верил в неё, который отдал за неё жизнь. Которого она любила — и потеряла.

— Он спас меня, — продолжала Надя, и голос её дрожал, но был твёрдым. — Он показал мне, что я могу быть сильной. Что я достойна любви. Что я — не просто вещь, не просто игрушка в руках Кровавых. Он отдал за меня жизнь. И я хочу, чтобы моя дочь носила его имя. Чтобы она знала: её назвали в честь героя.

Айко прижался губами к её виску.

— Это правильно, — прошептал он. — Это очень правильно.

Вера подошла к ложу, опустилась на колени, взяла крошечную ручку девочки в свою ладонь. Пальчики младенца сжались вокруг её пальца — инстинктивно, доверчиво.

— Привет, Корва, — прошептала она. — Добро пожаловать в этот мир. Ты названа в честь великого воина. Будь достойна его имени.

Корва что-то загулила во сне, будто отвечая, и все рассмеялись — сквозь слёзы, но счастливо.

Вечером, когда два солнца уже сели и храм погрузился в мягкий полумрак, Вера вернулась в свою комнату. Кейрос ждал её — сидел на ложе, читая какой-то древний свиток при свете фиолетового кристалла. Увидев её заплаканное, но счастливое лицо, он отложил свиток и раскрыл объятия.

— Девочка, — сказала Вера, прижимаясь к нему. — Корва. В честь Корвуса. Того, кто спас Надю.

— Это хорошее имя, — прошептал он, гладя её по волосам. — Сильное. Она будет сильной. Как её мать. Как ты.

Вера подняла на него глаза.

— Знаешь, глядя на неё... такую крошечную, такую беззащитную... я вдруг поняла. Жизнь продолжается. Несмотря ни на что. Несмотря на боль, на потери, на страдания. Она продолжается. И это... это самое главное.

— Да, — согласился он. — Это самое главное.

Они сидели в тишине, обнявшись, и смотрели на звёзды за окном. Где-то в храме, в комнате Нади, плакала маленькая Корва — требовала молока, тепла, любви. И её мать, уставшая, но счастливая, давала ей всё это.

Жизнь продолжалась.