Глава 5

Когда я проснулась, за окнами уже сгустилась глубокая ночь. Лишь в стекле отражался дрожащий огонек свечи, стоявшей на тумбочке. Луна скрылась за тучами, и комната утопала в густых, липких тенях, которые переползали со стен на потолок, словно живые. Акулина дремала в кресле, откинув голову на высокую спинку; ее лицо в полумраке казалось бледным, почти восковым, а темные пряди выбились из прически и падали на виски. Почувствовав, что я открыла глаза, она вздрогнула, точно ее коснулись холодной рукой, и, встрепенувшись, проговорила:

— Лежи, Софьюшка, лежи. Я сейчас принесу тебе лекарство.

— Лучше бы поесть, — пробормотала я, чувствуя, как в желудке заныло от голода. Но Акулина, похоже, либо не услышала меня, либо сделала вид. Поднялась с кресла и бесшумно, точно тень, скользнула в приоткрытую внутреннюю дверь, ведущую в соседнюю комнату, где колдунья спала и готовила свои снадобья. Петли чуть слышно скрипнули, и я осталась одна.

Я приподнялась на подушке, опершись локтями о жесткий тюфяк, и потянулась, чувствуя, как приятно хрустят суставы. Тело слушалось лучше, голова была ясной, и я с удивлением отметила, что сейчас чувствую себя почти хорошо: отдохнувшей, посвежевшей и даже почти смирившейся с этим странным новым миром. Воспоминания и мои, и Софьи больше не казались чуждыми, они сплетались в единый узор, словно две нити, которые наконец-то легли ровно.

Акулина появилась на пороге минут через пятнадцать, держа в руках большую дымящуюся кружку. Тень колдуньи на стене дрожала в тусклом пламени свечи, и я не сразу поняла, что не так. Колдунья протянула мне кружку с едва заметной, слишком ласковой улыбкой, и я уже протянула руки, чтобы принять снадобье, как вдруг заметила, что тонкие, жилистые кисти Акулины обвивает странная темная субстанция, похожая на черный дым, который струился прямо из груди колдуньи, окутывал ее пальцы и тонкой, почти незаметной струйкой стекал к самому краю кружки.

Сердце кольнуло неприятное предчувствие, холодок пробежал по спине. Я отдернула руки.

— Глотни сама, — приказала я, отшатнувшись к спинке кровати.

Акулина вздрогнула, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с раздражением.

— Что ты, Софьюшка? — спросила она вкрадчиво и сделала ко мне шаг, все еще протягивая кружку. — Это просто укрепляющий отвар. Пей, тебе нужно набраться сил.

Голос ее вдруг стал убаюкивающим, тягучим, он проник в сознание, обволакивая мысли липкой, сладкой ватой. Я почувствовала, как веки тяжелеют, как руки сами тянутся к кружке, и уже почти коснулась горячего фаянса, когда в последнюю секунду сознание прояснилось. Я резко оттолкнула кружку от себя. Теплая жидкость выплеснулась на пол, и в тот же миг я увидела, как по лицу Акулины пробежала злая, хищная гримаса, мгновенно сменившаяся привычной маской участия.

— Да что же ты творишь, несносная девчонка! — воскликнула она, и в голосе ее уже не было прежней мягкости. — Я сейчас на помощь кликну, силком тебя поить, что ли!

— Так я скажу, что ты меня отравить пыталась! — выкрикнула я, пытаясь отодвинуться как можно дальше, вжавшись спиной в холодную стену.

— Глупости ты говоришь! — отрезала Акулина и, уже не таясь, шагнула ко мне ближе, и в ее руках начала закручиваться та самая темная субстанция, которую я видела раньше.

Я сжалась, понимая, что ничего хорошего меня не ждет. Воздух в комнате дрогнул, и прямо напротив, объятый зеленоватым, болотным свечением, материализовался злобно шипящий кот — огромный, черный, с горящими изумрудными глазами. Он выгнул спину дугой, шерсть встала дыбом. Кот яростно зашипел на Акулину, и та отшатнулась, торопливо перекрестившись дрожащей рукой.

— Изыдь, навья тварь! — прошипела колдунья, и в ее голосе послышался страх, а на ладонях начала скапливаться тьма — густая, маслянистая, закручивающаяся в тугие жгуты, готовая вот-вот вырваться.

Я не стала ждать развития событий. Рванув вперед, схватила тяжелую, жесткую подушку, на которой лежала, и, собрав все силы, запустила ее прямо в лицо колдунье. Подушка с глухим стуком ударила Акулину по голове, на мгновение сбив с толку, и в тот же миг кот с шипением ринулся на нее, загоняя в угол возле окна.

— Игоша… — испуганно выдохнула колдунья, прижимаясь спиной к холодной стене. Ее глаза расширились. Рука дрожала, когда Акулина осеняла себя крестным заменем. Тени от свечи плясали на ее лице, делая черты резкими и почти неузнаваемыми.

Я спустила ноги с кровати и, чувствуя, как босые ступни касаются холодного деревянного пола, медленно подошла к знахарке. Кот остался сидеть перед колдуньей. Его взгляд неотрывно следил за каждым ее движением. Зверь был готов в любой момент сорваться с места. Я остановилась в двух шагах от Акулины и, глядя ей прямо в глаза, спросила ледяным голосом:

— Ты зачем убить меня пыталась?

— Двоедушница! — прошипела она, и в ее голосе послышался и страх, и ненависть. — Ты же смерть и хаос сеешь! Ведьма проклятая!

— Я пока даже укроп сеять не умею, — усмехнулась я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все дрожало от напряжения.

— Ты не Софья! — выкрикнула Акулина, и ее пальцы судорожно сжались в кулаки. — Ты — ведьма, тело убиенной занявшая! Я знаю такие случаи! Бывало уже! Я сначала не поняла, думала показалась. Но нет! Ты изменилась, сильно изменилась, нечисть привечаешь! Я должна их защитить. Их всех.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — ответила я. — Зачем ты сначала столкнула меня с лестницы, а потом отравить пыталась?

— Не наговаривай на меня, двоедушница! — возмутилась колдунья, но в голосе ее послышалась обида. — Когда Софьюшка с лестницы упала, меня даже здесь не было! Я уезжала к матери в деревню, и все это знают! Спроси у Анны Ильинишны, у сторожа — все подтвердят!

— То есть и стреляла из пистолета не ты? — прищурилась я, не сводя с нее глаз.

— Какой пистолет? — опешила она. — Барышня, окстись! Я и в глаза его близко не видывала!

— А травить зачем? — не отступала я, шагнув еще ближе.

Акулина замолчала, тяжело дыша, и я увидела, как по ее лицу пробежала тень сомнения. Она перевела взгляд на кота, который все так же пристально следил за ней, и тихо, почти беззвучно спросила:

— Что ты знаешь о двоедушницах?

— Ничего, — честно ответила я.

— Когда девушка умирает, иногда в ее тело вселяется другая душа — темная, злая, принадлежащая умершей ведьме, — заговорила Акулина, и голос ее стал глухим. — И вот днем девица ходит как обычная, милая, улыбается, а ночью ведьмина сила над ней власть берет и зло творит. Я ведьмину душу хотела изгнать, пока она не окрепла и убивать не начала! А с тобой еще этот, нечисть проклятая!

— Ну вот сейчас ночь, — усмехнулась я, разведя руки в стороны. — Я что, убиваю кого-нибудь? Пока только меня убить пытаются. И кота моего обижаешь!

— Его-то точно убить надо, — мрачно буркнула Акулина, косясь на черного зверя. — Вернее, в Навь обратно отправить, откуда он явился. Это же игоша — нечисть опасная и злобная.

— О! — обрадовалась я и, повернувшись к коту, который при этих словах насторожил уши, торжествующе произнесла: — Гоша! Отлично, я все думала, как тебя обозвать.

Кот довольно прищурился и мурлыкнул, вильнув кончиком пушистого хвоста. Акулина смотрела на эту сцену с ужасом и отвращением.

— Поговорим, может быть? — предложила я, переведя взгляд на колдунью. — Мне кажется, надо выяснить, что к чему. Вместо того чтобы друг друга убивать.

— Ты не Софья, — повторила она, но уже с меньшей уверенностью.

— Нет, — кивнула я. — Я не знаю, как это вышло. Но зла я никому не хочу.

— Ведьма, — прошептала Акулина, но в голосе ее уже не было прежней ярости.

— А сама-то? — парировала я, пристально глядя ей в глаза.

Акулина мрачно замолчала, опустив взгляд. С минуту она стояла неподвижно, затем, осторожно, будто боясь резкого движения, перебралась вдоль стеночки к своему креслу и тяжело опустилась в него. Кот продолжал следить за ней своими огромными, зелеными, словно болотные огни, глазами, готовый в любой момент вмешаться. А я стояла посреди комнаты и чувствовала, как напряжение понемногу отпускает, уступая место усталости и недоумению: что же на самом деле здесь происходит?

— Я не знаю, как я попала в тело Софьи, — призналась я, и голос мой дрогнул. — Но я не ведьма. У меня и в мыслях не было никого убивать или травить.

— Но сила у тебя есть, — настаивала Акулина, не сводя с меня цепкого взгляда. — Темная, страшная, я ее чувствую. В Софье такой не было, это точно.

— Во мне там, где я жила раньше, тоже, — возразила я, чувствуя, как внутри поднимается глухая тоска по тому миру, что остался далеко. — Там магии не было вообще. Совсем. Там я умерла… И очнулась уже здесь, в гробу в теле Софьи.

— Здесь, значит, возродилась? — спросила Акулина, словно я сообщила ей самую обыденную вещь. Она не казалась ни удивленной, ни испуганной, скорее озадаченной, словно врач, столкнувшийся с необычным случаем. Я кивнула, и она, помедлив, поднялась с кресла, оправляя юбку.

— Подожди! Сейчас вернусь и проверим, — бросила она и, не оглядываясь, снова скрылась в соседней комнате. Дверь за ней притворилась не до конца, и я услышала звон посуды.

Кот на моей кровати вдруг насторожился. Шерсть на его загривке встала дыбом, он выгнул спину и всем корпусом развернулся в сторону той комнаты, откуда доносились звуки. Я шикнула на него, и он, недовольно мурлыкнув, присмирел, но глаза его все так же сверкали зеленым огнем.

— Игоша, значит… — произнесла я задумчиво, и кот вдруг странно съежился, словно стал меньше в размерах, прижал уши и виновато опустил голову. Я покопалась в памяти — сложно было сказать, мои это воспоминания или Софьи. Где-то в глубине сознания всплыли обрывки деревенских сказок, слышанных когда-то. — Невинно убиенный младенец, значит? Так я слышала. Но почему кот? Я слышала, что игоша вид имеет жутковатый — то ли на волосатого человечка похож, то ли на младенца без рук и ног. А ты — кот…

Зверь поднял на меня свои изумрудные глаза, долго смотрел, словно взвешивая, стоит ли отвечать, и наконец, сказал.

— Котиков все любят. Выходят, гладят…

— А ты их жрешь? — спросила я, приподняв бровь.

— Почему? — В голосе его послышалась обида. — Жру? Играю просто… Скучно. Выходил раньше в истинном обличие, убегали. А котиком хорошо. Котиком не боятся. Сначала… — Он вытянул переднюю лапу и демонстративно, с явным удовольствием, начал вылизывать ее.

— А меня почему не пугаешь? — спросила я, чувствуя, как внутри разливается странное тепло.

— Ты наша… — отозвался он, и в голосе его послышалась уверенность, почти покровительственная. Но он тут же насторожился, резко повернув мохнатую голову к двери, из которой как раз показалась Акулина. В руках она несла дымящуюся фаянсовую чашку без украшений.

— Пить не буду, — насупилась я.

— Пей, — сказала Акулина спокойно, протягивая мне чашку. — Ты ведь видишь зло, я знаю. Глянь: нет его тут. Да и этот… — Она мрачно зыркнула в сторону кота, который в ответ лишь прищурился и нахально замурлыкал, — увидит, если что не так.

Я взяла чашку и поднесла ее к лицу, принюхалась, и, не заметив ничего опасного, подняла глаза на Акулину:

— А что это вообще?

— Чай, — ответила она, пожав плечами, и улыбнулась уголком губ.

— Чай? — переспросила я недоверчиво.

— Да обычный чай. Посмотреть хочу, узнать тебя лучше, — пояснила она, присаживаясь на край стула и пристально глядя на меня. — Умею я видеть разное — по чаинкам, по теням. Но ты выпить должна, а кружку с чаинками мне отдай. И тогда посмотрим, что ты за птица. И сколько в твоих словах правды.

Я послушно взяла чашку, поднесла к губам и отпила небольшой глоток. Чай оказался теплым, чуть горьковатым, с легким привкусом мяты и еще каких-то трав, которых я не могла распознать. Я пила не спеша, чувствуя, как тепло разливается по груди, и через минуту вернула кружку Акулине. Мне хотелось упереться, отказаться, но я быстро прикинула: колдунья и так знает, что я не Софья, и от того, кем она станет — врагом или другом, зависит многое. Поэтому имеет смысл сделать шаг навстречу.

Акулина приняла из моих рук чашку, и в тот же миг чаинки, осевшие густым слоем на донышке, вдруг взлетели вверх, объятые голубоватым, мягким сиянием, словно их подхватил невидимый ветер. Они закружились в воздухе стремительным вихрем, переливаясь в свете свечи, а затем плавно опустились на гладкую поверхность стола, сложившись в причудливые узоры, которые напоминали звездное небо.

— Ничего себе, — пробормотала я, подавшись вперед и вглядываясь в странный орнамент, в который колдунья буквально уткнулась носом. Ее дыхание стало глубже, она что-то шептала едва слышно, водя пальцем над узором, будто читая незримые письмена.

— Правду говоришь, — наконец выдохнула она, поднимая на меня глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на уважение. — Тело приняло в себя душу мятущуюся, которая уходить не хотела. Силы в тебе пробудились, темные…

— То есть я теперь воплощение зла? — спросила я, чувствуя, как внутри все сжимается от нехорошего предчувствия.

— Не злые, — поправила меня Акулина, чуть нахмурившись. — Темные. Это разные вещи. Зло — оно от умысла, от желания вредить. А тьма — она просто сила, которая сама по себе, как ночь или тень. И то, как ты ею распорядишься, зависит только от тебя.

— Но почему, если ни у Софьи, ни у меня их не было? — не унималась я, стараясь докопаться до сути.

— Не может душа занять тело просто так, — наставительно заметила Акулина, проведя рукой по столу и сметая чаинки в ладонь. — Связаны вы как-то, только вот как, не ведаю. Софья духом была слаба для того, чтобы с силами управляться, а твой дух — не в том месте оказался, сама говоришь, в мире без магии жила. И вот ваши единовременные смерти в разных местах запустили цепочку событий… Судьба, она ведь не всегда прямая, как стрела, порой петляет, словно лесная тропка.

— И что мне делать? — спросила я растерянно.

— Жить, — сказала Акулина, высыпая чаинки в пустую чашку и вытирая руки о передник. — Судьба сама тебя найдет. Я тебя не выдам. Софья все равно мертва, а если так вышло, то хуже никому не будет от того, что ты теперь в ее теле. Софьюшке все равно, а ты, глядишь, и обидчикам ее отомстишь. Зла в тебе я не увидела, а это главное. А вот от Игоши избавься. Я помогу. — Она мрачно покосилась на кота, который сидел на подоконнике и смотрел на нее в упор, — вот он — зло в чистом виде. Нечисть. А нечисть не знает ни любви, ни снисхождения, ни привязанности. Одно у нее на уме — вред причинять.

Игоша зашипел и попятился к оконной раме, прижимая уши, а я, не раздумывая, отрезала:

— Друзей не предаю. И его не предам. Мой он, и не позволю трогать.

— Как знаешь, — вздохнула Акулина, — но тут его мне не надо. — Она поднялась и, подойдя к иконе в углу, взяла стоявшую перед ней небольшую глиняную плошку, как я поняла, со святой водой. Окунув в нее пальцы, она брызнула на кота. Игоша зашипел и отпрыгнул в сторону, отряхиваясь.

— Себя побрызгай! — зашипел он раздраженно.

— Говоришь даже, смотри какой! — хмыкнула Акулина, но в голосе ее послышалось удивление, смешанное с опаской. Она снова опустила руку в плошку, но кот, не дожидаясь нового обряда, обиженно зашипел и растворился в воздухе, оставив после себя лишь мерцающий зеленый след, который быстро погас, как догоревший болотный огонек.

— Зачем? — спросила я, чувствуя, как внутри разрастается глухая злость на колдунью за то, что она прогнала моего необычного, но уже почти родного защитника.

— Потому что негоже нечисти, как к себе домой ходить туда, где от болезней избавляют, — ответила Акулина строго, ставя плошку на место и поворачиваясь ко мне. — Слабую душу, что в теле на волоске держится, увести он может, и ой как просто. Сюда ему ходу не будет. А так, сама решай, хочешь, привечай дальше. Но добра от этого не будет.