Глава 6

Время было позднее. После тяжелого разговора, Акулина убедилась, что избавилась от Игоши и, не взглянув на меня, бесшумно выскользнула в свою комнату. Мне она больше не сказала ни слова. О том, что у нас с колдуньей установились хорошие отношения, говорить рано, но некий военный нейтралитет, безусловно, был достигнут. Дверь за Акулиной притворилась, и я осталась одна в тусклом свете догорающей свечи. Я улеглась на узкую, жесткую кровать, и уставилась в потолок, где тени от огонька сплетались в причудливые узоры. Не спалось. Слишком многое изменилось в моей жизни, чтобы разум мог с этим справиться? Да и справился ли? Может быть, я сейчас лежу в бреду в одном из двух миров? Но как бы то ни было, бред больного сознания вокруг меня происходит или реальные вещи, оставить я это просто так не могу.

Выходит, Акулина хотела убить не Софью, а ту нечисть, которая, по ее мнению, заняла место души покойной девушки. Что же, похвальное желание — защищать живых от мертвых. Но тогда получается, что настоящий убийца по-прежнему бродит где-то рядом, и я уверена: он непременно попытается убить меня снова. Только вот я ничего не могла с этим поделать. Похоже, никто не принимает угрозу всерьез, или всем просто наплевать. Но меня такое положение дел не устраивает. Я жить хочу. А для того, чтобы предотвратить покушения и найти убийцу, нужно выяснить, зачем Софью планируют убить. Здесь у меня нет ни малюсенькой зацепки.

Засыпая под мерное тиканье настенных часов, я решила, что завтра же наведаюсь к директрисе и задам ей парочку неудобных вопросов. Правда, я понимала: вряд ли Анна Ильинишна станет меня слушать, но я умела быть настойчивой. В прошлой жизни это качество не раз выручало меня в переговорах. По правилам пансионата вопрос надлежало адресовать классной даме или Марии Ивановне, пепиньерке, готовящейся к преподавательской деятельности. Год назад она окончила пансионат и оттого неимоверно возгордилась. Толку от них было, как от козла молока, поэтому я решила рискнуть и пойти прямиком к начальнице, хотя отлично сознавала, что самодеятельность не останется безнаказанной.

С утра меня из лазарета забрала дама-надзирательница — высокая, сухая, с чопорно поджатыми губами и вечно недовольным выражением лица. Она протянула мне красный картонный язык на тесемке, который я должна была носить в течение дня за излишнюю разговорчивость.

— Довыступалась, негодница, — процедила она, и в голосе ее слышалось мстительное удовольствие.

Не знаю, какой реакции она ждала, но моя невозмутимость явно ее разочаровала. Я беспрекословно надела это неудобное убожество себе на шею и с удовлетворением отметила, что красный язык выгодно скрывает немного мятый воротничок и крошечное пятнышко на нем. Ну и отлично.

— Надеюсь, это заставит вас вести себя подобающе, юная леди, — добавила она, сверля меня взглядом.

— Вряд ли… — буркнула я себе под нос, но она услышала.

— Что ты сказала?

— Вам послышалось, госпожа надзирательница, — пропела я, и тут голос Софьи сыграл мне на руку. Высокий, звонкий, он звучал почти невинно. Я ловко проскользнула мимо разгневанной женщины в коридор, оставив ее стоять с открытым ртом.

По пути в актовый зал на утреннюю молитву я встречала других воспитанниц, которые, как и положено, шли парами в сопровождении дам-надзирательниц. На меня косились, и по рядам пробегал тихий шепот, перемежаемый сдавленными смешками. Надзирательницы делали вид, что пресекают эти вольности, но действовали без малейшего энтузиазма, словно и сами были не прочь позлорадствовать над провинившейся.

Я шагала ровно, глядя прямо перед собой, и думала о том, что если бы в этом теле по-прежнему оставалась прежняя Софья, она бы сгорела от стыда, провалилась сквозь землю от одного вида этого позорного ярлыка. Но на меня воспитательная мера не действовала — слишком многое я видела и пережила в своей прошлой жизни. Однажды я выходила из такси, будучи уже весьма респектабельной дамой, и случайно прищемила дверцей край юбки; в другой раз, похудев неимоверно, я потеряла в торговом центре трусы, что было куда более неловко, чем какая-то картонка на шее. И те неприятности я пережила с достоинством, без особых потерь для репутации. Так что красный язык меня ничуть не смущал. Скорее забавлял, как напоминание о том, что здешние порядки смешны и мелочны в своей строгости.

Сейчас меня занимала лишь Анна Ильинишна. Интересно, будет ли она присутствовать на молитве? Сами молитвы были частью воспитательного процесса учениц, а не персонала, однако госпожа начальница нередко приходила под самый конец, чтобы проверить, насколько девочки усердны в покаянии и хорошо ли дамы-надзирательницы следят за порядком в рядах. Я надеялась, что сегодня мне повезет и я смогу перехватить ее и оказаться поблизости, когда она будет покидать зал.

Так как я была провинившейся, внимания мне досталось больше обычного. Спрятаться за соседками не получилось, дамы-надзирательницы то и дело бросали на меня цепкие взгляды, словно ждали малейшего повода для нового замечания. Пришлось напрягать память Софьи и вспоминать молитву слово в слово, чтобы не нарваться на очередной выговор. Он сам по себе меня не слишком напрягал, но мог задержать, а тогда я не успею обратиться к директрисе, если она, конечно, появиться.

Но мне не повезло. Ни на молитве, ни на завтраке, который мне пришлось провести стоя, вместе с моими соседками по наказанию, директрисы не было. Мы стояли у самой стены, когда все остальные воспитанницы чинно сидели за столами. Лариса, завтракавшая рядом, даже пустила скупую слезу. Она явно не привыкла к такому унижению, и оттого казалась особенно жалкой. Елена вообще рыдала, уткнувшись носом в тарелку, а Анастасия стояла, кусая губы, и сверлила меня взглядом, полным ненависти.

— Ну погоди, кофушка, — прошипела Лариса, едва дама-надзирательница отвернулась, чтобы сделать замечание другой группе. — Ты за это поплатишься, слышишь?

— Давно кашу из волос не выгребала? — огрызнулась я, и от возмущения у Ларисы на мгновение пропал дар речи. Она открыла рот, но не нашла, что ответить.

— Нет, Софьюшка, дамы-надзирательницы не всегда рядом, — процедила Анастасия, изобразив на лице нечто среднее между угрозой и сладкой улыбкой, которая, по ее замыслу, должна была выглядеть кровожадной. Но я в своей прошлой жизни не раз сталкивалась с такими, как она, и знала, как отвечать на подобные выпады.

— Самое главное, Настенька, — сказала я, глядя ей прямо в глаза, — чтобы ты сама об этом не забывала.

— О чем? — насторожилась она, и в голосе ее послышалась неуверенность.

— Дамы-надзирательницы не всегда рядом, — повторила я, растягивая слова. — А я, между прочим, в одной комнате с вами сплю. И сплю, в отличие от вас, чутко.

— И что? — переспросила Елена, хлопая своими бесцветными ресницами. Она была туповата, поэтому с ней приходилось говорить прямо.

— Не боишься, что подушкой во сне придушу? — спросила я с ленивой усмешкой.

— Да что ты такое говоришь! — воскликнула Лариса слишком громко, и ее голос разлетелся по столовой, привлекая внимание дамы-надзирательницы, которая тут же оказалась рядом. Надзирательница строго выговорила Ларисе за то, что та, вместо того чтобы раскаиваться в своем недостойном поведении, снова много болтает и отвлекает других воспитанниц. Лариса, побагровев от стыда и злости, заработала красный язык в наказание. Я же, глядя на ее унижение, испытала чувство глубочайшего удовлетворения.

— Ты змеей стала, Софья, — заметила Лариса, когда надзирательница отошла, и голос ее дрожал от сдерживаемой ярости.

— Слышала, что смерть пагубно влияет на характер, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно.

— А я слышала, что в мертвые тела часто нечисть подселяется, — прошипела она, и в ее глазах мелькнул страх, смешанный с подозрением. — Вот и ты, уже не Софья. Ни капельки непохожа.

Я только фыркнула и отвернулась, делая вид, что не придала значения ее словам. Но про себя я подумала, что надо немного взять себя в руки и попытаться быть поскромнее, чтобы не выдать себя. Слишком многое поставлено на карту.

Остаток завтрака мы провели в тишине. Дамы-надзирательницы, видимо, устав от наших препирательств, не удостоили нас ни единым замечанием, и мы стояли у стены, наблюдая за тем, как другие воспитанницы чинно доедают свои порции. А когда выходили из столовой, я слышала, как соседки переговаривались за моей спиной.

Кажется, вслед за Акулиной они тоже пришли к выводу, что место Софьи заняла какая-то тварь из Нави, и, вполне возможно, опасная. Я не знала, как к этому относиться. С одной стороны, такое подозрение могло сыграть мне на руку. Если эти три девицы поверят, что имеют дело с нечистью, возможно, наконец, уймутся и перестанут донимать меня своими мелкими пакостями. С другой — я прекрасно понимала, что слухи такого рода в пансионате распространяются быстро, и кто знает, к каким последствиям это приведет. Но время покажет.

После завтрака мы разошлись по классам. Урок французского проходил в светлой, но сыроватой комнате с высокими окнами, выходившими во внутренний двор, где росли чахлые кусты сирени. Парты, расставленные в три ровных ряда, были заняты воспитанницами, которые, как я заметила, успели рассесться так, чтобы каждой достался наилучший обзор на преподавателя. Я скользнула на свободное место у окна.

Мсье Пьер Легран, наш учитель французского, стоял у доски с мелом в руках, поправляя неловко сидящий сюртук, и то и дело касаясь своих жидких волос. Его лицо, бледное и рябое, не имело в себе ни одной примечательной черты — разве что серые, чуть навыкате глаза смотрели на нас с неизменной важностью, которая, по его мнению, придавала ему солидности. Он был тощ, сутул, и когда говорил, голос его звучал тонко и несколько надменно, словно каждое слово стоило ему немалого труда.

И тем не менее, для пансионерок, лишенных всякого общения с мужчинами, этот тщедушный человек превращался в настоящего героя романа. Они оценивали его духовные качества, его ум, его «внутренний мир», искренне считая, что внешность — лишь бренная оболочка, не стоящая внимания. Впрочем, если говорить о духовных качествах, то я бы тоже поспорила. Француз по рождению, мсье Легран был трусоват, напыщен и обидчив. Стоило ему заметить на женском лице тень улыбки, как он уже начинал подозревать насмешку и хмурился, замыкаясь в себе на весь урок. В моем понимании это ставило на нем крест как на мужчине, но Софья была со мной не согласна. При виде рябого лица сердце ее билось чаще, и я чувствовала этот трепет, уже почти чужой, но все еще отзывающийся где-то в глубине груди. Правда, быстро успокаивающийся, потому что у меня все лучше получалось регулировать ненужные реакции организма, который постепенно подстраивался под мой мозг и мой характер.

Я, как успешная женщина, прожившая долгую и насыщенную жизнь, предпочитала мужчин мощных, малословных и отвечающих за свои поступки. И тех, кого я не могла подавить своим не сахарным характером. В прошлой жизни таких не нашлось. Впрочем, искать мне было некогда. И вот теперь я здесь, среди девиц, вздыхающих по этому долговязому французу с его вечными «Merci beaucoup» и важным видом.

Услышав за спиной восторженные шепотки и сдерживаемые вздохи, я едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Боже, какая глупость! Но для пансионерок мсье Легран был настоящим светом в окошке, центром их бесчисленных обсуждений, споров и фантазий.

Удивительное дело, среди самых активных воздыхательниц оказалась и моя новая приятельница Полина. Она села рядом со мной за парту и сжала мою руку, горячо зашептав на ухо.

— У меня сердце зашлось от восторга! И словно бабочки в животе…

Я едва удержалась, чтобы не ответить, что бабочки в животе — это верный признак того, что труп уже давно лежит не там, где надо. Но единственную приятельницу терять не хотелось, кто знает, может, она еще пригодится. Поэтому я улыбнулась и кивнула, стараясь, чтобы улыбка вышла искренней. Но, видимо, вышло не очень, потому что Полина нахмурилась.

— Ты сегодня какая-то мрачная, Софьюшка. Это из-за красного языка?

— Ага, — не стала спорить я, и она вздохнула сочувственно, а затем мгновенно переключилась на объект своего обожания, уставившись на мсье Леграна так пристально, что это было неприлично. Она только изредка прятала взгляд, когда учитель вдруг поворачивался в ее сторону, и в такие моменты бледные щеки Полины покрывались едва заметным, но явственным румянцем.

Пару раз мсье Легран обращался ко мне с вопросами, и я, не раздумывая, отвечала, практически не отвлекаясь от собственных мыслей. Французский Софья знала отменно, и я с удивлением обнаружила, что могу поддержать разговор на сложные темы, совершенно не задумываясь о грамматике. Каждый раз, когда я давала правильный ответ, меня пронзали злые и завистливые взгляды сразу нескольких девиц. Полина тоже на миг помрачнела, и я поняла, что здесь ревность и соперничество выходят далеко за пределы разумного. Мне это показалось очень странным — обожание преподавателя приобретало какие-то подозрительно ненормальные формы. От Полины мне тоже достался недобрый взгляд, и я мысленно записала уроки французского в разряд нелюбимых.

После французского нас ждала арифметика, и тут мы с Софьей, точнее, я, пользуясь ее памятью и своим опытом, несказанно удивили мадам Ланскую. Сухопарая, вечно недовольная женщина в очках на цепочке привыкла к тому, что точные науки Софье не даются, и потому, когда я без запинки решила у доски пример за примером, ее брови поползли вверх, а тонкие губы сжались в тонкую линию. Она несколько раз переспросила меня, не ошиблась ли я, но я лишь пожимала плечами и продолжала отвечать четко, словно всю жизнь только этим и занималась. Я снова поймала несколько удивленных взглядов своих соседок по комнате. Они притихли, переглянулись, но промолчали. Однако в воздухе чувствовалось напряжение: девочки держались в стороне, то и дело шушукались, косясь на меня с подозрением, и я знала, они что-то затевают.

Арифметику сменил русский язык, потом рукоделие, во время которого я чуть не уснула физиономией прямо в пяльцы. Я пришла к окончательному выводу, что обучение девиц в этом мире определенно не мое. Одно радовало: в этом месте мне предстояло провести всего лишь месяц, если, конечно, меня не убьют раньше.

Что именно задумали мои соседки, стало понятно после занятий. Эти три экзальтированные идиотки не придумали ничего лучше, чем нажаловаться на меня даме-надзирательнице. Причем повод был, конечно, не то чтобы необоснованный, но манера подачи не выдерживала никакой критики.

Когда мы все оказались в комнате, Лариса, выпятив подбородок и картинно прижав руки к груди, звонко начала:

— Госпожа надзирательница! Софья все же умерла! В ее тело вселилась нечисть! Мы боимся с ней жить в одной комнате!

— Как есть мертвячка! — подтвердила Анастасия, и ее глаза заблестели от праведного гнева.

— А вы часом головушкой не ударились? — спросила я, поворачиваясь к соседкам с самым невинным видом, на который только была способна.

Они тут же ткнули в меня тоненькими пальчиками, словно уличая в страшном преступлении.

— Вот! Вы видите! Мы про это и говорим! — запричитала Елена. — Софья не такая была! Софья была кроткая, никогда не отвечала, не перечила. А эта только из могилы вылезла, уже наказание получила, и красный язык, и нас подставила!

— Так, может, мне просто насмешки ваши терпеть надоело? — усмехнулась я, скрестив руки на груди. — За кротость мою какую благодарность я получила? Гроб? Ведь с лестницы меня кто-то толкнул.

Глазки у девушек забегали, они переглянулись, но Лариса быстро взяла себя в руки и, гордо вскинув голову, выпалила:

— Никто тебя не толкал! Неуклюжая ты просто, вот и все!

— Тихо! — рявкнула дама-надзирательница, и в комнате мгновенно воцарилась тишина. Она перевела строгий взгляд на Ларису. — Лариса, ты ведь понимаешь, что выдвигаешь очень серьезное обвинение? За наговор на соседку ждет наказание, и весьма суровое.

— Господом Богом клянусь, не Софья это! — запричитала Лариса, и в голосе ее послышались истерические нотки. — Я чувствую! Мы все чувствуем! Это какая-то тварь из Нави!

Я стояла молча, глядя на эту сцену, и мысленно переименовала Ларису в Крысу. Дама надзирательница внимательно посмотрела на меня и выдала вердикт:

— Что же, обвинение серьезное, но не беспочвенное. Софья, пошли!

— Куда? — возмутилась я.

— К Анне Ильинишне, то, в чем тебя обвиняют маловероятно, но и оставить все так не в моей власти. А ну как, и правда, какое недоразумение случилось. Пусть за это Анна Ильинишна отвечает.

В груди нехорошо кольнуло, не очень понимала, какие меня ждут проверки и что они могут выявить. С другой стороны, визит к Анне Ильинишне был мне на руку.