Глава 7

Дама-надзирательница шла впереди меня. Я двигалась за ней, стараясь не привлекать лишнего внимания своим довольным видом. Все же заподозрили меня в страшных вещах, и я не могла гарантировать, что если Анна Ильинишна отнесется к обвинениям серьезно и вздумает провести проверку, то я эту проверку пройду. Потому что соседки мои правы. Софьи больше нет, а ее место заняла совсем другая личность. Только вот нечистью я себя не считала, но Игоша-то принял меня за свою, четко определив , что я не принадлежу миру обычных людей. Может быть, такие как я для этого мира и есть нечисть, которая пробралась из нави в бесхозное тело. А если так? Что сделают со мной? Убьют Софью второй раз? А что станет со вселившимся в нее духом? Я тоже исчезну? Или вернусь в свой мир? А там, что со мной станет? Полагаю, моего тела уже тоже нет, я настаивала после смерти на кремации.

— Жди здесь! — скомандовала дама-надзирательница и указала на пустующую лавочку возле кабинета директрисы.. После занятий воспитанницы занимались рукоделием или посещали дополнительные уроки по музыке и танцам. Софья предпочитала рукоделье, но я размышляла, что, пожалуй, выберу минимальную физическую активность и изменю этим привычкам. Если, конечно, подстава от соседок не принесет мне серьезных проблем, и получится доказать, что я не нечисть.

Дамы-надзирательницы не было достаточно долго. Я уже успела заскучать, когда она появилась в коридоре и приказала:

— Пошли. Анна Ильинишна ждет тебя.

Следуя за дамой-надзирательницей, я зашла в кабинет директрисы. Просторная комната была выдержана в строгих, сдержанных тонах, какие и подобают начальнице подобного заведения. Высокие окна, выходившие во внутренний двор, были затянуты портьерами из светло-зеленой льняной ткани с лаконичными, деревянными подхватами. Стены, оклеенные обоями приглушенного оливкового цвета с едва заметным растительным орнаментом, были увешаны портретами в строгих черных рамах — должно быть, прежних начальниц пансионата и благодетельниц заведения. Их сухие, важные лица взирали на посетительниц с неизменным укором. В углу комнаты возвышался дубовый шкаф с резными створками, за стеклянными дверцами которого угадывались ряды одинаковых корешков — уставы, отчеты и прочая казенная документация.

В центре кабинета стоял массивный письменный стол, покрытый тяжелым сукном темно-зеленого цвета, такого же, как и портьеры. На столе, помимо письменного прибора из темного дерева с бронзовыми инкрустациями, располагались аккуратная стопка бумаг, массивная чернильница и несколько книг в кожаных переплетах. Справа от стола, на отдельной подставке, возвышался бронзовый канделябр с тремя свечами, хотя сейчас они не горели. Слева же, на небольшом резном столике, стоял фарфоровый чайный сервиз с бледно-голубой росписью, приготовленный, видимо, для важных гостей.

Сама Анна Ильинишна восседала в массивном кресле с высокой резной спинкой, обитой темным бархатом, и взирала на меня поверх очков в тонкой серебряной оправе. Ее платье было строгим, черным, с кружевным белым воротничком, а седые волосы уложены в безупречную прическу.

— Ну что, Софья… — Директриса строго на меня посмотрела, словно ждала покаяния сразу и во всем. Я опустила глаза, изучая уже знакомый паркет, уложенный елочкой и натертый до блеска. — Ты понимаешь всю серьезность обвинений?

— Лариса, Анастасия и Елена обозлились на меня. Вот и придумывают всякое, обидное. Что я могу поделать с этим?

— Учиться общаться со своими соседками, — отрезала Анна Ильинишна, и голос стал жестче. — Вы несколько лет живете вместе, они знают тебя лучше, чем кто бы то ни было, и сама понимаешь, не могу я оставить их подозрения без внимания. Особенно учитывая, что ты из гроба поднялась. А ну как и, правда, поднялась не наша Софья, а нечисть из Нави. Прецеденты такие, всем известно, случались в истории не единожды.

— Понимаю, — снова послушно кивнула я, осознавая, что, похоже, неприятности у меня все-таки будут.

— А раз понимаешь, то придется послать за отцом Сергием и Акулиной.

— Что будут со мной делать? — Испуг вышел почти натуральным, потому что мне и правда было страшно. И мой опыт, и Софьи говорили, что ничего хорошего от проверок, которые могут для меня придумать, ждать не стоит, но Анна Ильинишна взглянула на меня строго и сказала:

— Не беспокойся. Если ты и, правда, не нечисть, а Софья, ничего страшного не произойдет. Отец Сергий отчитку сделает, постоишь в церкви на коленях под молитвы, помыслы свои очистишь — все на пользу. Ну что стоишь? — Анна Ильинишна повернулась в сторону дамы-надзирательницы. — Вели за отцом Сергием послать. Ну, и Акулину пригласи. Ее помощь тоже потребуется.

Дама-надзирательница кивнула и вышла, плотно притворив за собой тяжелую дубовую дверь. Анна Ильинишна тотчас уткнулась в документы, мигом позабыв о моем существовании. Слышно было лишь, как перо скрипит по бумаге да мерно тикают настенные часы в резном дубовом корпусе.

— Госпожа директриса, — начала я, переминаясь с ноги на ногу. — Можно вопрос задать?

Анна Ильинишна удивленно вскинула на меня глаза поверх очков, и в них мелькнуло такое неподдельное изумление, словно я была призраком, осмелившимся заговорить.

— А ты что еще здесь делаешь? — строго спросила она, откладывая перо. — Иди жди в коридоре, когда придет Акулина и отец Сергий. Давай быстрее. Спросить она хочет! Ишь чего удумала. Кто ты такая, чтобы от работы меня отвлекать? У тебя нет твоей классной дамы, чтобы прошение передать?

— Ну вот я же тут стою, — не сдавалась я, чувствуя, как внутри закипает привычное упрямство. — Я просто узнать хотела про покушение.

— Не было никакого покушения, — отрезала Анна Ильинишна, и голос ее стал ледяным. — Софья, не дерзи. И так красный язык носишь! Мало тебе позора?

— Было покушение, — уперлась я, глядя ей прямо в глаза. — И вы прекрасно об этом знаете! Андрей Григорьевич велел сообщать ему…

— Софья! — Директриса даже приподнялась из кресла, опершись руками о стол, чтобы я ощутила на себе всю мощь ее гнева. Лицо ее побагровело, а тонкие губы сжались в нитку. — Ты хоть понимаешь, кто такой Андрей Григорьевич? Это сам колдун его императорского величества! Сам Брюс! Тебе осталось отучиться здесь месяц, и пусть он тебя забирает на все четыре стороны! Но до этого времени, будь добра, не провоцируй! И так из-за тебя проблем больше, чем надобно. А сейчас уйди с глаз долой! А то не посмотрю, что болезная, и снова на горох пойдешь, и даже если опять чувств лишишься, никакой лазарет тебе не светит! Оставлю прямо там в церкви в себя приходить! Распоясалась, что я даже бредням Ларисы готова поверить!

— Простите, Анна Ильинишна, за дерзость. — Я смирилась для вида, понимая, что разговаривать со мной директриса не будет, поклонилась и вышла в коридор, притворив за собой дверь.

Я прислонилась к холодной стене и задумалась. Интересно, почему директриса так сильно не хочет сообщать о покушении Брюсу? Он со своей магией и связями мог бы помочь. Только ли потому, что не хочет на свою голову и на пансионат навлекать неприятности? Или же у нее есть иные причины, о которых она предпочитает умалчивать? Что-то слишком поспешно она отмела мои слова, слишком твердо стояла на своем. Словно знала больше, чем говорила. Впрочем, допытываться сейчас было бесполезно, Анна Ильинишна явно не была настроена на разговор.

Я села на лавочку в коридоре, сложила руки на коленях и принялась ждать. Солнечный свет пробивался сквозь высокое окно в торце коридора, падая длинными золотыми полосами на натертый паркет. Где-то вдалеке слышались приглушенные голоса воспитанниц, смех и звук музыкальных инструментов. Обычная, размеренная жизнь пансионата текла своим чередом, а я сидела и ждала приговора, не понимая, как избежать проверки. Знать бы еще насколько эта проверка для меня опасна.

Первой появилась Акулина. Она бесшумно скользнула в коридор, точно тень, и недобро посмотрела в мою сторону, сверкнув черными глазами из-под насупленных бровей.

— Допрыгалась? — сухо поинтересовалась она, останавливаясь напротив меня и окидывая цепким взглядом.

Я пожала плечами, стараясь сохранить внешнее спокойствие, хотя внутри все сжалось от нехорошего предчувствия.

— Софью тут сильно не любили, — уклончиво ответила я, то ли оправдываясь, то ли пытаясь объяснить свое поведение.

— Да, но не подозревали в том, что она нечисть! — зашипела Акулина, наклоняясь ко мне ближе, и голос ее стал тише, чтобы никто из проходящих мимо не мог услышать. — Мне все равно, что с тобой произойдет, ты мне никто. Но если хочешь выжить, веди себя разумно. Не заставляй людей от тебя шарахаться. А-то, как бы беды какой не вышло.

— Чем мне грозит проверка? — поинтересовалась я, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Представления не имею, — уже спокойнее ответила она, выпрямляясь и поправляя платок на плечах. — На первый взгляд, ничем, если в теле обычная человеческая душа, пусть и не родная… но кто же доподлинно скажет? С точки зрения, веры-то вопрос спорный…

— И что делать? — спросила я несколько нервно. Внезапно начало казаться, что воротничок на платье слишком жмет горло, а воздух в коридоре стал тяжелее и более спертым.

— А об этом раньше было надо думать, Софьюшка, — вздохнула она и, покопавшись в складках юбки, достала небольшой темный пузырек с затертой пробкой. — На, выпей.

Я уставилась на нее подозрительно, и Акулина, перехватив мой взгляд, только хмыкнула.

— Снова думаешь, отравить тебя пытаюсь?

— Не могу исключить такой вариант, — ответила я, скрестив руки на груди. Колдунье я до сих пор не доверяла, только вот союзников, кроме нее, у меня не было.

— Ну тогда не пей, — флегматично заметила она и уже собралась убрать пузырек обратно в карман. — Но как на тебя отчитка подействует, не представляю. Может, свезет и никак. Ведь батюшка тоже опыт имеет. Начнет над тобой молитву читать и смотреть будет, как реагируешь. Молча сидишь, али корчиться начнешь да выкрикивать гневное? От того и зависит, как ритуал дальше пойдет…

— Давай свой пузырек, — недовольно буркнула я, протягивая руку. Акулина молча вложила его в мою ладонь, и я выпила залпом горьковатое содержимое, поморщившись от знакомого, чуть вяжущего вкуса. — А это что вообще?

— Вот как-то ты слишком беспечна, Софьюшка, для человека, который считает, что его отравить желают, — со вздохом заметила она, качая головой. Но прежде чем я успела запаниковать, добавила: — Травы разные, валерьяна, в основном, пустырник и так по мелочи.

— Ты мне успокаивающий сбор, что ли налила?

— Ну, а что ты хочешь? — удивилась она. — Я же суть твою изменить не могу. А так нервничать поменьше будешь и реакции сможешь удержать в узде, если они и будут наружу рваться. Понимаешь ведь, молитвы для любого, с миром Нави связанного, тяжело даются, но терпим же, зубы сжимаем и терпим.

— А как же утренние молитвы? Я ничего на них не чувствовала.

— А что в тех молитвах святости-то было? — усмехнулась Акулина, и в глазах ее мелькнула насмешка. — Так, для порядка читали, больше для виду.

— Думаешь, в церкви иначе будет?

— Может, и нет, если грехов на твоей душе немного, а вот ежели силой своей будешь пользовать почаще, да не во благо, тогда и в церковь тебе заходить придется осторожно.

— А ты, стало быть, своей силой не во благо пользовалась?

— Разное по жизни бывало. — Она не стала спорить. Голосе промелькнула глухая, давняя горечь. — Меня же Анна Ильинишна к себе лет семь назад взяла, а до этого непростая у меня жизнь была, да не суть дела. Тебе о том знать не надобно.

Акулина замолчала, устремив взгляд в окно, где за стеклом медленно плыли редкие облака по весеннему небу. Тишина в коридоре стала гуще, лишь вдалеке слышался приглушенный, неясный шум из классных комнат. Я сидела на лавочке, чувствуя, как травяной настой разливается по телу, унося тревогу, оставляя вместо нее тупое, почти сонное спокойствие. Где-то в глубине души я понимала, что это лишь временное облегчение, но сейчас, в эту минуту, я была благодарна и за него.

Дама-надзирательница появилась в коридоре спустя полчаса, и, увидев меня с Акулиной, недовольно нахмурилась, поджав тонкие губы.

— Ну, а что вы тут сидите? — проворчала она, поправляя кружевной воротничок своего строгого черного платья. — Отец Сергий уже ждет вас, не задерживайте его. И так батюшку пришлось от дел оторвать. Пойдемте?

— Да мы сами дойдем, не беспокойтесь, госпожа надзирательница, — ответила Акулина, с едва заметной иронией, скрытая за безукоризненной вежливостью. Я отметила для себя, что именно к такой манере общения мне стоит стремиться. Пока получалось не очень, в своем мире я говорила совсем иначе, нормы и правила были другими, а тут Софья была слишком уж забитой и робкой, ее навыки мне так же не годились. Придется нарабатывать новые.

Акулина поманила меня за собой, и я послушно поднялась с лавочки.

— Веди себя примерно, Софья, чтобы краснеть за тебя не пришлось, — напутствовала меня дама-надзирательница, сверля строгим взглядом.

Я сосредоточенно кивнула и слегка поклонилась.

— Буду стараться, госпожа надзирательница.

Маленькая старая церковь располагалась за воротами пансионата. На горохе нас с девочками заставляли стоять в небольшой часовенке на территории, а сейчас мы с Акулиной пошли в сторону старого кладбища. Пришлось идти минут десять по узкой тропе, петляющей между чахлыми кустами. Земля под ногами была влажной, в воздухе пахло прелой листвой и весенней сыростью. Где-то в ветвях звонко перекликались птицы, но их щебет казался приглушенным, словно сама природа затаилась в ожидании чего-то недоброго.

Дверь в деревянную церковь была открыта. На секунду мое сердце сжалось, но я взяла себя в руки, глубоко вдохнув влажный, прохладный воздух. «Все будет хорошо», — сказала я себе и шагнула за порог следом за Акулиной.

Мы оказались темном, прохладном помещении, которое пропитал густой, тягучий запах ладана и дыма от восковых свечей. Несколько огоньков мерцали на стоящем слева кануне, бросая на темные лики святых в тяжелых серебряных окладах пляшущие тени. Высокие, узкие окна пропускали скудный свет, который падал косыми лучами на вытертые доски пола, освещая пылинки, медленно кружащиеся в воздухе. В углу, в тени, угадывались старые хоругви с потускневшей вышивкой.

— Заходите, заходите, — приветствовал нас отец Сергий, появившись из-за алтаря. Батюшка был невысок, сухощав, с редкой седой бородкой и глубоко посаженными глазами, которые смотрели на мир с той спокойной мудростью, что дается лишь долгими годами служения. На нем была темная ряса, поношенная, но опрятная, на груди поблескивал медный крест на потертой цепочке. — Здравия, сестры.

— Благословите, батюшка, — ответила на приветствие Акулина, истово перекрестившись и склонив голову. Я пробормотала что-то подобное, и рука сама осенила меня крестным знамением. Софья была девушкой набожной, как и приличествует воспитаннице пансионата, и тело помнило этот жест лучше, чем я сама. В прошлой жизни креститься мне приходилось от силы раз пять, и все, как я теперь понимала, неправильно.

Мы, следуя указаниям батюшки, прошли в центр небольшой церквушки, где я опустилась на колени перед иконами. Как ни странно, несмотря на страх, сердце мое билось размеренно и ровно. То ли тело Софьи испытывало благоговение и трепет в священном месте, то ли снадобье Акулины подействовало, успокоив нервы и разлив по телу странное, почти сонное спокойствие. Я подняла глаза на икону Богородицы, что смотрела на меня с высоты темного киота, и в глубине души шевельнулась надежда. Быть может, и правда все обойдется.