Глава 8

То ли зелье Акулины подействовало, то ли благость этого места была преувеличена, то ли замена одной души на другую у Господа вопросов не вызвала. Ничего страшного не произошло. Ни когда священник окропил меня святой водой, ни когда Акулина зажгла дополнительные свечи, ни когда по небольшому помещению церкви полились слова молитвы.

Я не знала ее наизусть, и за размеренным речитативом не всегда могла уловить смысл, но сам ритм, тембр голоса священника, его интонации — все это заставляло погружаться в подобие транса, в котором мне, однако, не хотелось ни выть, ни по полу кататься, ни скабрезности выкрикивать. Спать хотелось, но этому виной, возможно, была настойка Акулины. Сонное, тягучее тепло разливалось по телу, веки тяжелели, и я с трудом удерживалась, чтобы не завалиться на бок и не прикорнуть на полу, уснуть во время отчитки, наверное, тоже неправильно и вызовет вопросы.

А вот Акулине было худо. Она мужественно стояла поодаль, у самого клироса, но лицо ее заметно побледнело, а на лбу выступила испарина, заметная в мерцающем свете свечей. Тонкие пальцы судорожно сжались в кулаки, а дыхание сделалось поверхностным и прерывистым. Я подозревала, что Акулина, зная свою особенность, тоже приняла зелье, но, видимо, ее связь с темными силами была глубже, нежели у меня, и молитва действовала на нее куда сильнее.

Тишина в церкви стояла густая, почти осязаемая, нарушаемая лишь потрескиванием свечей да мерным гудением голоса отца Сергия. И вдруг где-то у входа, под половицами, раздалось подозрительное скрежетание.

Вздрогнули все трое. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, а сердце пропустило удар. Но надо отдать должное, батюшка даже не сбился с ритма, лишь на мгновение задержал взгляд на дверях, прежде чем продолжить чтение. Акулина же, чуть склонив голову, тихо прокомментировала:

— Неужто мышь тут завелась…

Это объяснение всех устроило, и я попыталась расслабиться, убеждая себя, что в старых деревянных церквях мыши — дело обычное. Но шуршание повторилось, и к нему добавился скрип отрываемой половицы. Звук оказался слишком громким, слишком настойчивым, чтобы быть делом мелкого грызуна. Всем стало понятно: если это и мышь, то какая-то уж слишком наглая и большая.

Священник на миг умолк, поднял голову и нахмурился, прислушиваясь к подозрительным звукам под ногами. Акулина же, напротив, сделала шаг вперед и покачала головой, сказав.

— Не мышь это, батюшка. Ой, не мышь.

Отец Сергий перекрестился, и в церкви повисла звенящая тишина, в которой каждый шорох казался оглушительным. Свечи дрогнули, будто от сквозняка, хотя двери и окна были плотно затворены. Тени на стенах колыхнулись, вытягиваясь в причудливые, угрожающие фигуры. И в этой тишине скрежет под половицами раздался снова. Он был уже ближе, почти у самых ног. Это меня изрядно напрягало, и я проворно отползла в сторону. Батюшка даже не возражал, и вовремя, потому что трухлявые доски пола поддались усилиям неведомой твари, и в центре церкви из пола показалась рука мертвеца. Желтые, иссохшие пальцы с обломанными ногтями судорожно вцепились в край половицы, и по дереву побежали трещины.

Я заорала, и даже на реакции Софьи не погрешишь. Софья бы незатейливо в обморок упала, а тут устояла, то ли потому, что зелье Акулины подействовало как хороший транквилизатор, то ли потому, что телом уже полностью управляла я, и мой характер оказался покрепче ее нервов.

Акулина прижалась к стене, побледнев, и судорожно пыталась нашарить что-то у себя в карманах. Пальцы ее дрожали, и я слышала, как она тихо, одними губами шепчет то ли заклинание, то ли молитву.

— Странные у вас, батюшка, тут питомцы, — заметила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но что-то мне тут не нравится. Может, уйдем?

Священник торопливо закивал, осеняя себя крестным знамением и продолжая бормотать молитву, которая гостю, наведавшемуся в церковь, определенно не нравилась. Тварь завыла под досками пола громче, и в разные стороны полетели щепки, а умертвие высунуло уродливую голову — с проваленными глазницами, в которых мерцал тусклый, болотный свет, и с оскаленным ртом, в котором чернели редкие гнилые зубы.

С воплем мы кинулись к выходу, но деревянная дверь, которую Акулина успела открыть, вырвалась у нее из рук и захлопнулась у нас прямо перед носом, словно ее припечатала к косяку неведомая сила.

— Нечистая сила не отпускает нас, — выдохнула Акулина, и в голосе ее послышалась отчаяние. — Батюшка! Только на ваши молитвы и надежда.

Батюшка дрожащей рукой поднял крест и сглотнул, но слова молитвы полились без запинки. Громкий, хорошо поставленный голос заструился под сводами, заставляя умертвие корчиться и припадать на полусгнившие конечности. Тварь издала протяжный, тоскливый вой, и ее тело, покрытое лохмотьями кожи, задергалось в судорогах, словно каждое слово причиняло ей невыносимую боль.

Я, конечно, в благость верила, но рука сама собой ухватилась за единственное, что могло сойти за оружие — стоящую в углу старую метлу с длинной, гладко обструганной деревянной ручкой. Она мне казалась средством понадежнее, чем слова. Черенок был крепким, и я изо всех сил сжала его, чувствуя, как ладони потеют от напряжения.

Умертвие с высохшей, местами ошметками слезающей кожей уже совсем выбралось из-под пола, а за ним, по пятам, стелилась чернильная тьма, которая пугала меня почему-то больше, чем сам мертвец. Тьма эта была живой. Она колыхалась, перетекая, словно густая смола, и от нее веяло таким холодом, что у меня зуб на зуб не попадал.

За спиной пробормотала молитву Акулина — значит, не зря тьма показалась мне бо́льшим злом. Просто так колдунья молиться не начинает. Движения умертвия были ломаными и неуклюжими, оно ползло на нас, припадая на руки, словно неведомый зверь, и каждый его рывок сопровождался хрустом сухих суставов.

Отец Сергий начал заикаться, голос его срывался, Акулина всхлипывала, а у меня внутри что-то перевернулось и появилась та мрачная решимость берсерка, которая возникала всегда в минуты опасности. Поэтому, когда тварь изловчилась и прыгнула на нас, я, не раздумывая, махнула метлой. Надеялась, что от удара умертвие сломается пополам. Но метла оказалась слабее, и я осталась только с черенком. Зато он сломался весьма удачно, с неровным, острым сколом.

Отец Сергий начал читать молитву громче, голос его окреп и зазвенел под сводами, а Акулина забормотала что-то у меня за плечом. И это явно была не молитва — слова ее звучали тягуче и странно, с какими-то шипящими, гортанными оборотами. Но тьма дрогнула, а умертвие злобно оскалилось и кинулось уже прицельно на меня, видимо, затаив обиду за метлу.

Выбора не осталось. С диким криком я сиганула ему навстречу, замахнулась посильнее черенком, как копьем, и с размаху воткнула в грудь мертвеца. Так мы с ним и пролетели до стены церкви, и мат у меня вырвался уже позже, когда я врезалась в истлевшее тело. Ну какой русский человек тут материться не будет? Вот я и материлась, остервенело вгоняя деревянный кол в грудь мертвеца, чувствуя, как трухлявые ребра хрустят под натиском.

Впрочем, я вдруг поняла, кто не матерится в такой ситуации — воспитанница пансиона благородных девиц, коей я и являюсь. Я и словно-то таких знать не должна. И тут же запоздало пробормотала извинения:

— Простите, батюшка!

— Ничего, девонька, — выдохнул отец Сергий, с трудом переводя дух. — Ты это… еще ругнись, от мата нечисть корежит не меньше, чем от молитвы! А мы потом отмолим, не переживай, на исповедь ко мне придешь вне очереди.

Ну раз уж разрешение было получено, я витиевато выругалась и сильнее поднажала колом. Умертвие истошно завопило и разлетелось ошметками по церкви. Пришлось выругаться еще раз, потому что мне досталось всех больше. Гнилая плоть оседала на платье, в волосах, и вонь стояла такая, что глаза слезились.

Я повернулась и остолбенела. Потому что от умертвия мы избавились, а вот от тьмы, что стелилась по полу церкви, нет. Она клубилась, перетекая из угла в угол, и я с ужасом поняла, что кол и мат против нее бессильны. Она дышала, и в ней угадывалось что-то древнее и голодное, что только начинало просыпаться.

— Батюшка, — подозрительно начала я, пятясь от тьмы, которая медленно, но неумолимо подбиралась к моим ногам. — Мне все еще продолжать материться, или вы молитвой уж попробуете?

— Как бы все средства использовать не пришлось, — сглотнув, заметил отец Сергий, неистово размахивая перед собой и крестом, и кадилом, из которого тянулся густой, пряный дым. Церковных атрибутов тьма боялась и старательно их огибала, но отступала неохотно, со злым, шипящим звуком, похожим на трение сухого песка о стекло.

— А как эта нечисть вообще в святое место проникла? — спросила Акулина, часто крестясь и стараясь держаться за спиной отца Сергия. — Ей же ходу сюда нет.

— Осквернил кто-то, видимо, святое место, — сосредоточенно ответил священник, не отводя взгляда с клубящейся тьмы. — А мы и не заметили. Но с этим не мне разбираться, а тем, кто саном повыше будет. Живы останемся, тотчас же доложу, чтобы святые отцы приехали церковь заново освящать. Одному мне со скверной не справиться.

Тьма ползла по полу церкви, клубилась под ногами, заключая нас в кольцо. Слова молитвы, которую снова начал читать священник, немного отогнали порождение дьявола, но не заставили убраться окончательно. Тьма лишь замерла на мгновение, словно прислушиваясь, а затем снова двинулась вперед, уже настойчивее, увереннее. Я вдруг отчетливо поняла, что рано или поздно силы священника закончатся, и тогда нам придет конец. Хуже всего, что тьма, похоже, была разумной, потому первое, что она сделала, плотным черным одеялом укрыла дверь. Не подберешься и не выломаешь.

— Помогайте, — прохрипел священник. Он был бледен, на лбу выступила холодная испарина, а рука, сжимающая крест, дрожала от напряжения, словно он держал непомерную тяжесть.

Мы с Акулиной присоединились, но толку от наших молитв оказалось мало. Акулина сама была слишком пропитана тьмой, и каждое слово давалось ей с трудом. А я выросла в мире, где истинную веру почти забыли. Ну не была я набожной. Не сложилось у меня как-то. Я и слова молитвы-то знала по одной простой причине, мне осталась память Софьи, а та выучила псалтырь назубок. И сейчас я бормотала чужими губами, чужим голосом, и чувствовала, как слова отскакивают от тьмы, не причиняя ей вреда.

Когда тьма подобралась почти к ногам и лизнула мои туфли холодным языком, раздался грохот, и стекло в маленьком окошке церкви разлетелось вдребезги. Осколки со звоном посыпались на пол, и в образовавшийся проем ворвался холодный ветер, задувая свечи. Сначала я подумала, что нас атаковала еще какая-то невиданная тварь, но вовремя разглядела, что в церковь вломился Игоша.

Он был огромен для кота, весь окутан зеленоватым болотным свечением, которое пульсировало. Кот зашипел, закрутился в корчах (ему явно это место пришлось не по душе), но быстро сориентировался. Ощетинившись, вздыбив шерсть и распушив объятый зеленым свечением хвост, он кинулся прямо в самую гущу тьмы, которая мигом отхлынула от нас и сосредоточилась вокруг кота.

— Бес! Бес! — завопил священник, увидев Игошу, и в голосе его смешались ужас и негодование. Он замахнулся крестом, но я успела перехватить его руку.

— Вы что не слышали, враг моего врага, мой друг! — крикнула я, вглядываясь в схватку, которая разворачивалась на деревянных досках пола.

— Ну, так бес же! — возмутился священник, и в голосе его послышалась неподдельная тревога, но крест отпустил.

— Так, может, они друг друга и переубивают, — тихо заметила Акулина, понимая, видимо, что от меня за такое может прилететь. Она покосилась на кота с явной опаской и добавила: — А мы с вами пока тихонечко к выходу двинемся, кажись, тьма от двери отступила.

Я стояла, прижавшись спиной к стене, смотрела на невероятную битву и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, а по спине стекает холодный пот. В церковном полумраке, при дрожащем свете уцелевших свечей Игоша казался существом из древних сказаний, которые не должны были стать правдой.

Он с мяуканьем и яростным шипением катался в обнимку с тьмой по церковному полу. Вцеплялся в нее когтями, рвал зубами, и куски черной, похожей на плотный туман, политый чернилами, субстанции отлетали в стороны, а под молитвой таяли, исчезая с тихим шипением. Огромный, объятый зеленым светом кот уничтожал обнаглевшую тьму, пытаясь вытолкнуть ее обратно под пол церкви, откуда она явилась. Глаза его горели яростным изумрудным огнем, а из пасти вырывалось низкое, угрожающее рычание, какого я никогда не слышала.

Тьма сопротивлялась, вилась вокруг Игоши, пыталась опутать его, схватить, но он был слишком быстр, слишком яростен.

Мы осторожно, стараясь не привлекать к себе внимания, подобрались к двери. Пришлось подналечь всем троим, но она все же поддалась и со скрипом отворилась. Я обернулась и успела заметить, как Игоша, ударив лапой в последний раз, загнал тьму под пол окончательно. Переломанные доски пола упали на проем, запечатывая его, словно и не было разлома.

Отец Сергий, оказавшись на свежем воздухе, торопливо перекрестился, перевел дух и, обернувшись к двери, плотно закрыл ее. Затем обратился ко мне:

— Дай-ка, девонька, твою палочку.

Я послушно протянула обломок метлы, который все еще сжимала в руках, и священник подпер им дверь.

— Сомнительная преграда, — заметила я со скептицизмом. Хлипкая палка вряд ли могла удержать что-то серьезное.

— Так, осина ж, — пояснил отец Сергий, выпрямляясь и промокая платком вспотевший лоб. — Нечисть не пройдет. Ты поэтому и смогла упыря проклятого изничтожить. Хорошая все же традиция, осину держать недалече. Я ведь сопротивлялся, когда Никифор, сторож наш, осину как рукоять приделал, а оно вон как сложилось.

— Сложилось, конечно, хорошо, — согласилась я, поежившись, потому что ночной ветер пробирал до костей. — Только вот у вас окно там разбитое… а осины больше нет.

Отец Сергий покосился в указанном направлении, но никакая тьма оттуда не лезла. Только огромный черный кот пулей выскочил из проема и растворился в теряющихся в ночной мгле кустах, оставив за собой лишь мелькнувший черный хвост, светящийся болотной зеленью.

— Одного понять не могу, — произнес отец Сергий, провожая взглядом исчезнувшего Игошу. — А бес-то нам почему помог?

— Потому что люди мы хорошие, — сказала я, и все согласно покивали, потому что слишком устали, чтобы искать другие оправдания. Ноги дрожали, в горле пересохло. — А еще… с отчиткой-то что? Удалась или повторить надо?

Отец Сергий посмотрел на меня с усталой серьезностью, перекрестил и сказал:

— Иди, девонька, спать ложись. Нормально все с тобой. И я спать с вашего позволения отправлюсь. — Он замялся, а затем добавил, понизив голос: — И… я думаю, Анне Ильинишне спокойнее будет, если…

— Конечно, мы ничего не скажем! — тут же согласилась я, понимая, что лишние разговоры о восставших мертвецах и бесах ни к чему хорошему не приведут. Акулина просто молча покивала.

Я с облегчением выдохнула, и мы, попрощавшись с отцом Сергием, отправились обратно в пансионат. Я двигалась за Акулиной и только когда отошла на достаточное расстояние от церкви, заметила, что Игоша ждет в придорожной траве. Он бесшумно подошел, задрал морду и посмотрел на меня своими изумрудными глазами, в которых плескался уже привычный болотный свет. Шерсть кота была взъерошена, но в целом он выглядел вполне довольным собой, словно только что совершил нечто очень важное и героическое.

— Спасибо, — одними губами сказала я, наклоняясь и проводя ладонью по его шелковистой шерсти. Кот довольно заурчал и потерся о мою ногу, а затем, не оглядываясь, побежал вперед по тропинке, постепенно растворяясь в сумерках. А я ускорилась, чтобы догнать Акулину, которая успела уйти достаточно далеко.