Глава 9

Луна светила яркая и круглая, как головка сыра, заливая тропинку призрачным серебристым светом. Я быстро догнала Акулину, и, поравнявшись с ней, спросила:

— И часто у вас такое тут случается?

— Нечасто, — ответила она не оборачиваясь. Голос ее звучал глухо и устало. — До твоего появления и не случалось.

— То есть я виновата?

— Не ты, но за тобой он пришел… чую. За тобой следом или просто за тобой, тут не ведаю. Ничего не скажу.

— Мертвец?

— Мрак. Связан он как-то с твоим появлением. Тогда же, в церкви, скверна зародилась, когда ты в теле Софьи очнулась.

— А ты откуда знаешь? — спросила я, ускоряя шаг, чтобы идти с ней в ногу, для этого пришлось немного залезть в кусты, но платью, думаю, уже ничего не повредит, так что можно и тут идти.

— Я не знаю. Я чувствую, — сказала Акулина и добавила, придерживая передо мной дверь в пансионат. — Сегодня переночуешь у меня. Анне Ильинишне, ежели спрашивать будет, скажу, что ты умаялась во время отчитки и я побоялась тебя отпускать.

— Мне платье поменять надо, — заметила я, бросив взгляд на заляпанный чем-то подозрительным подол и рукава. Впрочем, я и сама прекрасно знала, чем. Только вспоминать не хотела. В ушах до сих пор стоял хруст костей мертвеца, и это даже для моей весьма стойкой, как я считала, нервной системы было слишком.

— И саму тебя бы помыть, — скупо заметила Акулина, проходя в комнату и зажигая свечу от уже догоравшей на столе. — Я воды согрею. И платье в порядок приведу.

Забота Акулины была очень кстати, но мне совершенно непонятна, поэтому настораживала.

— Почему ты так мне помогаешь? Не должна же…

Акулина задумалась, уставившись в окно, словно в темноте ночного парка могла отыскать ответ.

— Даже не знаю, как объяснить тебе. Ты… Хозяйка.

— В смысле?

— Силы в тебе много, подсознательно служить хочется. Не потому, что приказываешь, а по праву Хозяйки…

— Ничего не поняла, — призналась я, сжав пальцами край стола. — Я и не чувствую в себе никакой силы. Ну, а Хозяйка я только неприятностям, в которые регулярно попадаю.

— Это не поймешь разумом, — вздохнула она, покачав головой. — Ты, может, и не чувствуешь, а вот я и Игоша ощущаем. Сила пробуждается медленно. Но она уже притягивает и заставляет служить. Сильные всегда заставляют служить, и вот черным колдунам служить не хочется, а ты не зло во плоти, как они. Ты Хозяйка, тебе служить в радость.

— Мне не надо служить.

— А это не ты решаешь, — отрезала Акулина и открыла передо мной дверь в соседнюю комнату, которая служила ей и спальней, и лекарской. — Подожди. Сейчас воды согрею, обмоешься, а платье тут сложи. А я переодеться принесу.

Я поняла, что спорить бесполезно, и села в уже знакомое кресло у окна. Акулина вышла, притворив за собой дверь, а я, оставшись одна, уставилась на темное окно, за которым едва угадывался силуэт старого дерева на фоне светлой луны. Что имела в виду колдунья? Я правда не чувствовала в себе силы. Но Игоша, действительно, тянулся ко мне. И эти странные заявления Акулины… Впрочем, в любом случае, чем бы колдунья ни руководствовалась, мне это было на пользу.

Акулина вернулась через полчаса, погремела тазами в соседнем помещении, и вскоре оттуда потянуло паром и запахом трав. Она позвала меня, предварительно отобрав испорченное платье, а взамен вручила другое — попроще, но чистое, пахнущее сухим сеном и мятой. Я послушно перешагнула порог маленькой комнатки, где в тусклом свете свечи стоял на лавке медный таз с горячей водой, от которого поднимался пар.

Мытье в тазике — пожалуй, это то, что мне категорически не нравилось в этом мире. Но мне нагрели теплую воду, и это уже радовало. Я торопливо обмылась, чувствуя, как вместе с грязью уходит липкое ощущение страха и омерзения, оставшееся после встречи с умертвием. Потом переоделась в чистое, расчесала влажные волосы деревянным гребнем и заплела их в тугую косу, которая тяжело упала на спину и вернулась в комнату.

Уставшая до полусмерти, я добралась до кровати, которая мне показалась более родной, чем та, что была в моей комнате. Все же трем наглым девицам удалось меня выжить, а, поняв, что они смогли избавиться от неугодной соседки на сутки, пожалуй, начнут гадить пуще прежнего. С этим надо было что-то делать, и, кажется, я придумала, что именно.

Я уже устроилась в кровати и погасила свечи, когда в голову пришла эта замечательная идея.

— Гоша… — тихонечко позвала я в темноту. — Гошенька…

— Мырр… — Кот материализовался на кровати. Он устроился у меня на груди, и от его тяжести стало трудно дышать.

Я недовольно зашевелилась, пытаясь сбросить эту пушистую махину, и Игоша, поняв мое неудобство, переполз пониже, к ногам, уставившись на меня своими внимательными зелеными глазами. В полумраке комнаты его глаза казались двумя зелеными угольками, и я на миг залюбовалась этим странным, потусторонним существом.

— Скажи мне, пожалуйста, — начала я, приподнимаясь на локте, — ты говорил, что котом стал оборачиваться, чтобы с людьми играть было удобнее… а как ты с ними играешь?

— Ну… — Игоша отвернул свою лобастую морду в сторону и, кажется, несколько смутился, что было совершенно неожиданно. Он замялся, перебирая лапами по одеялу, и, наконец, ответил: — По-разному играю… всяко бывает… но ты не подумай, Хозяйка… почти все целые остаются.

— Да почему Хозяйка-то? — удивилась я, услышав это обращение во второй раз за вечер.

Во взгляде Игоши мелькнуло искреннее удивление. Он наклонил голову набок, словно пытаясь понять, как такое простое обращение может вызывать непонимание.

— Ну… — Он задумался, пошевелил ушами, а потом выдал, будто объяснял ребенку прописные истины: — Потому что ты Хозяйка.

Понятнее не стало. Я открыла было рот, чтобы задать следующий вопрос, но решила, что сейчас не время для такого рода разбирательств, и вернулась к разговору, который меня интересовал куда больше:

— У меня будет к тебе просьба, — сказала я.

— Какая? — В голосе кота послышалась настороженность, смешанная с любопытством. Он приподнял голову и уставился на меня с явным интересом.

— Мне надо, чтобы ты немного поиграл с моими соседками. Так, самую малость...

Игоша внимательно посмотрел на меня, и на его широкой морде отразилось довольное коварство. Я и не думала, что морда мейн-куна может быть такой — пугающе агрессивной и в то же время хитрой, словно у старого лиса, который только что придумал, мелкую, но приятную гадость.

— Разрешаешь, Хозяйка? — переспросил он с нетерпением, а глаза сверкнули в темноте.

— Не уигрывать, понял! — строго приказала я, погрозив ему пальцем. — Понял? И чтобы они там заиками не стали!

Но кот уже муркнул довольно, сверкнул зелеными глазами и испарился, оставив после себя лишь слабый запах болотной сырости и легкий сквозняк, который шевельнул занавески на окне.

Я откинулась на подушку и уставилась в темный потолок. Надеюсь, я не пожалею об этом. Я не хотела зла трем эгоистичным и слишком много о себе возомнившим девицам, но проучить их стоило. А самой мне было этим заниматься некогда. Да и, думаю, посредством Игоши урок дойдет до них куда лучше, чем смогу донести я. И нет, совесть меня не мучила, а поэтому уснула я быстро, крепко и без сновидений, а проснулась, как обычно, с утренним звонком.

Платье уже висело на вешалке. Сухое, отутюженное и с накрахмаленным воротничком. Как это удалось сделать Акулине, ума ни приложу. По-любому без магии не обошлось.

— Проснулась? — спросила меня Акулина, заглянув в комнату, я кивнула и спустила ноги на ледяной пол.

— Как тебе так быстро удалось привести в порядок мое платье?

— Много будешь знать, скоро состаришься, — буркнула она. - Давай, поднимайся, я тебе помогу собраться и заплету. А то вечно, как растрепа ходишь.

— Так самой-то неудобно, — ответила я и в голове проскользнула обида, которая принадлежал не мне, а Софье. — Спасибо тебе.

Впервые за долгое время, точнее, с того дня, когда воспитательницы перестали помогать мне заплетать косы, я выглядела не растрепанной оборванкой.

Серое, мутное утро пробивалось сквозь занавески, а в комнате Акулины было уютно и достаточно тепло. В лазарете стояла дополнительная печь, которую колдунья немного подтапливала. Я замерла перед зеркалом в потертой деревянной раме и смотрела на отражение, которое пока было для меня чужим.

Воротничок темно-зеленого, тщательно отутюженного платья сиял белизной и был накрахмален; прическа выглядела строгой и аккуратной, каждый волосок лежал так, словно их укладывала искусная горничная. За последние несколько дней облик Софьи неуловимо изменился, и эти перемены пошли ей на пользу.

В серых глазах появилась холодная, спокойная уверенность, плечи распрямились, подбородок приподнялся, и от этого девушка стала словно выше, стройнее. Ее, наконец-то, отпустила та давняя, липкая робость.

С тугой косой, уложенной вокруг головы, особенно выделялись высокие скулы и изящная линия шеи. Да и платье теперь сидело иначе: оно мягко облегало узкую талию, выгодно подчеркивая грудь, и при каждом движении ткань струилась, а не болталась мешком. Видимо, Акулина не только выстирала и отгладила его, но и местами ушила, чтобы оно точно подходило по размеру.

Корсет, который колдунья помогла мне затянуть, делал талию тонкой и выразительной, но ребра сдавливал не так жестоко, как обычно. И это меня несказанно радовало. Жаль, я пока не придумала, как бы сделать ритуал утренних сборов таким на ежедневной основе.

К завтраку я шла в сопровождении не дамы-надзирательницы, а самой Акулины, что уже само по себе выделяло меня из вереницы воспитанниц. Хотя колдунья не пользовалась у девочек большим авторитетом. Акулина не была красива в понимании воспитанниц, не была родовита и не обладала изысканными манерами, которым хотелось подражать. Но ее все же уважали и побаивались.

Ученицы пансионата подсознательно чувствовали, что я теперь пользуюсь какими-то особыми привилегиями, но не могли понять какими, и от этого отчаянно завидовали — так, на всякий случай, чтобы не упустить лишнего повода для пересудов.

Я примкнула к своим девочкам уже на входе в столовую и, привычно скользнув взглядом по рядам, встала рядом с Полиной. Та, заметив меня, приоткрыла рот и с восторгом прошептала, окинув мою фигуру восхищенным взглядом:

— Ой, какая ты сегодня хорошенькая! Совсем другая, словно и не ты вовсе!

— Спасибо, — смущенно ответила я, не очень понимая, как следует реагировать на подобные комплименты. В прошлой жизни меня хвалили за деловую хватку, а не за накрахмаленный воротничок. К счастью, от меня не требовалось долгой светской беседы. Полина тут же переключилась на тему, которая, видимо, не давала ей покоя со вчерашнего дня.

— Поговаривают, в тебя бес вселился, — зашептала она, наклоняясь к моему уху и косясь по сторонам. — Девочки рассказывали, что вчера в церкви изгоняли…

— Врут, — флегматично заметила я и невозмутимо двинулась дальше. Однако Полино любопытство одной короткой фразой унять было невозможно.

— Неужели тебя не водили в старую церковь? — не унималась она, семеня рядом и пытаясь заглядывать мне в глаза, что с такого ракурса было неудобно.

— Водили, — ответила я с легкой усмешкой. — И что с того? Неужели ты сама в старой церкви никогда не бывала?

Полина открыла было рот, но я перебила ее, чувствуя, как разговор начинает меня утомлять.

— Не слушай ты злые сплетни. Правды в них не сыщешь.

Полина кивнула и секунды три молчала, но любопытство оказалось сильнее здравого смысла.

— И что? — все же выпалила она. — Бес вышел?

— Поля! — Я закатила глаза и остановилась, чтобы посмотреть на нее в упор. — Он и не заходил. Лариса из зависти и дурного характера наговорила про меня всяких гадостей, но я уверена: она уже раскаивается.

По выражению лица Поли поняла, что в раскаяние Ларисы она не верит ни капельки. Я тоже не верила. Но знала: после разговора, что я имела с Игошей, Лариса раскается непременно, и поведение свое изменит в корне. Потому что лучший двигатель благих человеческих помыслов, как я успела убедиться за долгую жизнь, — это страх.

Мы прошли к уже накрытому столу и начали рассаживаться по местам.

Лариса была бледна, а увидев меня, изменилась в лице. Тонкие губы сжались, а в глазах мелькнула уже привычная злость и раздражение. На что она рассчитывала? На то, что я вообще больше не появлюсь? Или, быть может, мой цветущий вид, аккуратная прическа и идеально сидящее платье ее изрядно напрягли? Она явно ожидала увидеть прежнюю Софью, которой было просто управлять, и с ней можно было не считаться.

— Софья, — процедила Лариса, стараясь придать голосу былую уверенность, хотя он предательски дрогнул. — Неужто тебя выпустили? Надеюсь, теперь твое поведение будет не таким дерзким.

— Лариса, — ответила я, медленно и с расстановкой, чтобы до собеседницы дошло каждое слово. — Мы с отцом Сергием имели интереснейший разговор. Батюшка, читая надо мной молитвы, признал, что никакой скверны внутри меня нет. Все, что есть — это исключительно мой характер, и он будет со мною до самого выпуска. Вы ведь рады за меня, не правда ли? — Я притворно улыбнулась, вложив в эту улыбку столько коварства, сколько могла.

Мои соседки рады не были. Это можно было безошибочно понять по их постным, осунувшимся лицам. Я решила сразу поставить все точки над «i» и произнесла, глядя прямо в глаза соседкам:

— А вы как спали в мое отсутствие?

Лариса посерела, словно ей стало нехорошо от каши, которую она ела. Елена икнула и поперхнулась воздухом. Анастасия закашлялась, подавившись чаем, глоток которого только что сделала.

— Вижу, не очень, — продолжала я, наклоняясь и понижая голос до доверительного шепота. — Так вот, дорогие мои соседушки, запоминайте: теперь каждый раз, как я буду вынуждена ночевать не в своей кровати из-за ваших наговоров, то, что случилось ночью, будет повторяться. Все ясно, надеюсь?

— Да ты… ты… — задохнулась от возмущения Лариса, и на ее щеках выступили багровые пятна. — Я даме-надзирательнице пожалуюсь!

— Пожалуйста. — Я пожала плечами, с невозмутимым видом, принимаясь за свой завтрак. — Только вот ты уже жаловалась на меня вчера. Точно, хочешь еще раз? Поверь, с тебя и за этот наговор спросят, а ты ведь прекрасно понимаешь, что окажешься в дурацком положении. Хочешь себя глупой кляузницей выставить перед всем пансионатом? Если что, меня ночью в комнате не было. Я сначала по вашей милости в церкви на отчитке сидела, а потом спала в лазарете, силы восстанавливая. А вот что вы там делали, пока меня не было, мне неведомо. И, честно говоря, знать не хочу.

— Как ты можешь? — воскликнула Елена, но строгий взгляд дамы-надзирательницы, которая как раз смотрела в нашу сторону, заставил соседку моментально заткнуться и уткнуться в тарелку.

— А что я такого делаю? — спросила я самым невинным тоном, оглядывая их по очереди. — Я никогда ничего плохого вам не делала. Вот и вы мне не делайте. Глядишь, мирно до выпуска доживем, а потом друг друга и вовсе не увидим. Зачем последний месяц друг другу жизнь портить?

После моих слов за столом воцарилось напряженное, тягучее молчание. Соседки уставились в свои тарелки, переглядываясь украдкой, но больше никто не осмеливался раскрыть рот. Я же с самым невозмутимым видом отправила в рот ложку клейкой и уже практически остывшей каши, с удовольствием отмечая про себя, что урок, похоже, усвоен. По крайней мере, на сегодня.