Глава 10

После нашей «милой» беседы в столовой, троица соседок, отравляющих мне жизнь последние несколько лет, изрядно присмирела. Весь день они не докучали ни единым словом, даже не смотрели в мою сторону, а если я оказывалась поблизости, опускали глаза и поспешно отворачивались, словно не решались встретиться со мной взглядом. И это было прекрасно. Но я не верила в то, что они не приготовят мне ответный удар. Хотя я рассчитывала, что случится это нескоро.

В итоге, без склок, скандалов и происшествий, я провела день как обычная воспитанница пансионата для благородных девиц — то есть скучно и тяжело.

Сегодня были занятия по этикету, музицирование, танцы и рукоделие. Пока тело было занято привычными, давно заученными движениями, голова моя не могла не думать. И чем дальше, тем больше я понимала, что мне отчаянно не хватает информации.

Если Анна Ильинишна не планирует извещать Андрея Григорьевича о покушении, то, возможно, мне стоит сообщить ему самостоятельно? Полагаю, уехать и встретиться с ним не получится — здешние порядки этого не позволяют, а я пока не хочу выделяться и привлекать к себе излишнее внимание. Но ведь можно попробовать написать ему письмо? Главное, узнать адрес, по которому его следует доставить. Не может такого быть, что у директрисы этого адреса нет. Я вспомнила про карточку, которую мне давал Брюс, но в суматохе, с покушениями и прочими неприятностями, она куда-то пропала. То ли затерялась в лазарете, то ли ее нашел и выкинул кто-то из моих соседок исключительно с целью учинить очередную мелкую пакость.

Вышивать получалось хорошо, потому что Софья была в этом искусна; но думалось мне еще лучше, потому что в этом была искусна я. Игла входила в туго натянутую канву, и я вышивала какой-то замысловатый узор, даже не глядя на него, целиком погруженная в свои размышления. По всем прикидкам выходило, что если где и можно найти адрес Андрея Григорьевича, так это в кабинете директрисы. Туда, конечно, рискованно соваться. Но после отбоя, там точно никого нет. Только ночью опасно выходить из комнаты, мои соседки могут меня спалить. А если заметят мое отсутствие, то нажалуются на меня непременно. Но, с другой стороны, я ни за что не поверю, что у Акулины нет какого-нибудь чудодейственного средства, делающего сон крепким и без сновидений. Не уверена, что это дело праведное, но отец Сергий же прямо сказал, что можно будет отмолить вне очереди. А грехом больше, грехом меньше — не так уж принципиально, когда на кону стоит собственная жизнь.

К концу занятий у меня в голове созрел план, и для его воплощения стоило сначала наведаться к Акулине. Что я и решила сделать в свободное время, отведенное для того, чтобы воспитанницы могли пообщаться с подругами, повышивать, словно они не успели насладиться этим процессом на занятиях, или заняться еще чем-нибудь столь же полезным, но уже для души.

Я же для души решила сходить в лазарет.

Уже у самой двери я услышала голоса и затормозила, стараясь разобрать, о чем идет речь. В собеседнике Акулины я с удивлением узнала Анну Ильинишну. Голос директрисы, хорошо поставленный и звучный, спутать было невозможно. И на мое счастье, говорила она громко. Подслушивать было одно удовольствие.

Я прижалась к стене, затаив дыхание, и прислушалась, стараясь не пропустить ни единого слова.

— Анна Ильинишна, да, я уверена, Софья — обычный человек.

— Обычный. Да характер необычный, — недовольно заметила Анна Ильинишна, и в голосе ее мелькнуло с трудом сдерживаемое раздражение. — Сама знаешь, никогда не была Софья дерзкой. А сейчас, ну, одни же проблемы! Права свои отстаивает, требует что-то! Ох, намаемся мы еще с ней, чую.

— Так отпустите ее с Андреем Григорьевичем. Делов-то? И вам проблем меньше.

— А никто сейчас не скажет, больше или меньше. Откуда я знаю, чем ему девица без роду и племени приглянулась? Восемнадцать лет жила никому не нужная, а тут явился на мою голову.

— Так говорил, что искал он ее долго.

— Говорить-то, и я могу. Ты знаешь, слава об их роде идет неоднозначная. Да, человек уважаемый, при должности. Но какой? Темные делишки темной магией вершить? Не доверяю я ему. А пропадет девица несовершеннолетняя, спросят с меня. Нет уж, вот стукнет восемнадцать, и там уже не моя ответственность.

— Не думаю, что Андрей Григорьевич зло замыслил. Не почувствовала я помыслов в нем дурных, — возразила колдунья.

— Ой, Акулина. Он таких, как ты, на завтрак без хлеба кушает. Сравнила тоже! Ты и не почувствуешь ничего, коли он не позволит. Так что тут мнение мое будет неизменно. Я на себя ответственность за жизнь и здоровье Софьи брать не буду. Вот за воспитание надо бы взяться, тут не спорю. Ну что за вожжа ей под хвост попала? Я, грешным делом, подумала, что Елизавета права, и мы имеем дело с двоедушницей.

— Ну, стресс у девушки был серьезный. Надо думать! Эка бы вы в гробу очнулись?

— Да свихнулась бы, — отмахнулась Анна Ильинишна и, помолчав, добавила уже строже: — И Софья должна бы, с ее-то характером, а тут словно железный стержень кто внутрь вставил. А стержня-то и не было никогда. Вот что интересно.

— Потрясения на всех влияют очень по-разному, — мягко заметила Акулина со спокойной уверенностью, которая всегда появлялась, когда она говорила о вещах, ведомых только одной. — Нередко сильных ломают, а те, что слабые, наоборот, броню наращивают. Боялась Софья всю жизнь. Всего боялась, а как померла и воскресла, вроде как и бояться нечего. Она знает, как самое страшное выглядит. На себе испытала, вот и осмелела и зубы стала показывать…

— Ну, может быть, может быть. Но выпороть бы хорошо, да нельзя так с девицами, по мнению нашей государыни-матушки. А по мне, это мужики — создания нежные, да душевную организацию тонкую имеющие. А женщина, она что? И детей рожает, и дом на хрупкие плечи принимает, и мужа-тирана терпит. Ее физическими наказаниями не сломаешь, а вот дурь из головы убрать — это да, можно.

Я успела отскочить за угол, прежде чем Анна Ильинишна вышла от Акулины, но все же столкнулась с директрисой нос к носу.

— Тьфу ты! — Она перекрестилась, когда завернула в коридор и заметила меня. От неожиданности на миг в глазах ее мелькнул испуг. — Напугала, Софья! Что ты тут шныряешь?

— Ничего, госпожа директриса! — Я опустила глаза к полу, стараясь, чтобы голос звучал кротко и покорно. Не надо вызывать еще больше подозрений. Анна Ильинишна и так слишком уж пристально следит за изменениями в характере Софьи. — У Анастасии голова разболелась, вот девочки и отправили меня к Акулине Павловне за снадобьем.

— А сама Анастасия, что, не пошла?

— Ну… — Я замялась. — Вот меня попросила…

Анна Ильинишна долго и внимательно смотрела на меня, словно пытаясь распознать ложь. Наконец, она махнула на меня рукой с видом, который ясно говорил, что ей сейчас не до меня.

— Ладно, иди куда шла!

— Спасибо, госпожа директриса, — поблагодарила я и, не мешкая, проскользнула в лазарет, стараясь ступать как можно тише, чтобы не привлекать к себе внимания.

Закрыла за собой дверь, предварительно убедившись, что шаги директрисы стихли и Анна Ильинишна не вздумает вернуться. И только после этого позвала Акулину.

— Софья? — колдунья вышла ко мне навстречу, и между черных бровей пролегла складка. — Снова что-то произошло?

— Пока нет, — ответила я, — но ночью произойдет, поэтому мне нужна твоя помощь.

— И какая же тебе помощь нужна? — осторожно поинтересовалась она, не спуская с меня внимательного черного взгляда, от которого по спине пробежали мурашки, но я быстро справилась с неприятными ощущениями.

— Мне нужно, чтобы мои соседки сегодня ночью спали максимально крепко, так, чтобы даже гром и молнии не разбудили их до утра. У тебя есть такое снадобье?

Акулина задумчиво посмотрела на меня и ответила, правда, не сразу, а словно взвесив все «за» и «против».

— У меня-то, может, и есть, но вот не уверена, что тебе оно надобно. Что ты, Софья, задумала? Держалась бы ты подальше от неприятностей.

— Я бы держалась, но тогда они сами меня находят. Акулина, помоги мне. Обещаю, ничего дурного я не задумала.

Колдунья посмотрела на меня мрачно, исподлобья, и я заметила, как на ее лице промелькнула тень неодобрения. Однако женщина коротко кивнула, хотя я прекрасно видела, моя задумка ей не понравилась. Но что поделать? Мне тоже многое в этой жизни не нравилось. Например, то, что мои соседки в любую минуту могут узнать, куда я собралась и чем занимаюсь по ночам. Или то, что приходится скрываться и действовать исподтишка, вместо того чтобы решать вопросы прямо и открыто.

— На, — сказала она, появившись минут через пять десять с двумя толстыми свечами в руках. Они были с неровными краями, явно самодельные. Я с недоумением уставилась на них.

— Что это? Я думала, ты дашь мне какую-нибудь настойку, чтобы соседки спали как убитые.

— И как ты проследишь, чтобы они ее выпили? — сварливо спросила Акулина, приподнимая бровь. — В столовой подливать в чай неосмотрительно и опасно.

Я замялась, понимая, что она права. В самом деле, подсыпать снотворное рискованно. Велик шанс, что кто-нибудь заметит.

— А как зажечь свечи, чтобы не уснуть самой? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Держи. — Акулина протянула мне маленький пузырек из темного стекла, внутри которого плескалась мутная, густая жидкость. — Вставишь в ноздри два тампона, пропитанных зельем, и тогда не уснешь.

— Предлагаешь ходить с ватой в носу? — возмутилась я, представив, как буду выглядеть со стороны. — И что я скажу соседкам, если они меня увидят?

— Потерпишь, к тому же вставь так, чтобы ничего из носа не торчало. Всему-то учить надо! — отрезала Акулина, сверкнув черными глазами, и в голосе ее не было ни капли сочувствия. — Зато надежно и без вреда. Зажжешь свечку, когда соседки лягут спать. Погорит четверть часа, и туши, а то и на тебя подействует, и они завтра на заутреннюю не встанут.

Я кивнула, спрятав свечи в глубокий карман.

— Спасибо.

— Не знаю, что ты задумала, но будь осторожна, — тихо произнесла она.

— Не переживай, — отмахнулась я.

— Я не о тебе, — жестко перебила она. — Ты сильная, и это накладывает ответственность. Ты своей силой ранить можешь. Ты пройдешь, и тебя не заденет, а вот тех, кто рядом окажется… — Она не договорила, только внимательно, с какой-то странной, пронизывающей печалью посмотрела на меня.

Я посыл поняла. Сегодня я не собиралась делать ничего такого, что могло бы кому-то повредить, поэтому и угрызений совести не испытывала, но Акулине все же пообещала:

— Я буду осторожна. Не только с собой, но и с окружающими.

Акулину, кажется, такой ответ удовлетворил. Она коротко кивнула, я попрощалась и, бесшумно ступая, выскользнула за дверь, оставляя ее в тишине лазарета.

Оставалось только дождаться вечера, чтобы реализовать свой план.

Когда я вышла из лазарета и почти дошла до своей комнаты, мне навстречу попалась кофушка с двумя косичками и в шоколадного цвета наутюженном платье с накрахмаленным белым воротничком. Она двигалась быстро и деловито. И так торопилась, что едва не сбила меня с ног, затормозив буквально в последний момент.

— Из библиотеки просили передать, вы там забыли, — протарахтела она скороговоркой, не дав мне опомниться, и сунула в руки небольшой томик в потертом кожаном переплете. На обложке золотом было вытиснено название на французском, и я мельком успела заметить, что это сборник стихов.

После этого девчушка развернулась и убежала, а я так и осталась стоять посреди коридора с книгой в руках, провожая юную воспитанницу взглядом. Сказать, что я сегодня в библиотеке не была, не успела. Девочка исчезла за поворотом быстрее, чем я успела открыть рот. Но я заметила, как дыхание мое тревожно сбилось, и из этого сделала вывод, что книга для Софьи что-то значила. Я попыталась порыться в воспоминаниях, но наткнулась на глухую стену — словно прежняя хозяйка тела упорно сопротивлялась этим попыткам.

Что за дела такие? Я нахмурилась и еще раз посмотрела на томик. Что с ним делать-то? Явно читать. Может быть, девчонка меня с кем-то перепутала? Или это какая-то странная шутка? Я повертела книгу в руках, но ничего примечательного в ней не обнаружила — обычный сборник стихов, каких много в любой уважающей себя библиотеке.

В задумчивости я зашла в комнату. Мои соседки, до этого сидевшие кружочком вокруг Ларисы и мило о чем-то болтавшие, при моем появлении напряглись и замолчали, будто в рот воды набрали. Я не обратила на них внимания и проскользнула на свою кровать. Только Лариса не выдержала и бросила мне в спину с едва скрываемой насмешкой:

— О, все же ночь в церкви нашей Софье на пользу пошла. Вон снова с книжечкой своей любимой. Хоть что-то из прошлого…

Я резко обернулась и посмотрела на соседку. Она тут же замолчала и отвернулась, делая вид, что ее слова не имели никакого значения. Спросить ее, что она имеет в виду, я не могла — это выдало бы меня с потрохами. Но почему же я ничего не помню? Что за книга? И почему она вызывает у меня, вернее, у тела, такое сильное, почти болезненное чувство узнавания?

Я забралась с ногами на кровать, отодвинув подушку, и открыла потрепанный томик. Буквы складывались в знакомые слова, и я с удивлением поняла, что некоторые отрывки помню наизусть. В душе разлилось приятное, щемящее тепло, словно Софья где-то внутри меня согласно кивала и улыбалась. Она любила эту книгу, читала ее много раз, и сейчас, листая страницы, я чувствовала, как пальцы привычно касаются бумаги, как заученно перелистывают страницы, останавливаясь на полюбившихся строках.

Но кто передал книгу? Зачем? И что за тайну скрывает этот томик? Где книга была?

Я медленно листала страницы и вдруг заметила, что некоторые слова словно были подсвечены, как будто кто-то провел по ним магическим карандашом, а может, это был просто свет, падающий под определенным углом. Я повертела книгу, меняя наклон, и увидела, что при другом освещении следы исчезали. Я пролистала несколько страниц, сверяя одно за другим, прежде чем наконец сложила загадочные буквы в короткое предложение: «После отбоя на нашем месте».

Я замерла, перечитывая фразу снова и снова. Сердце тревожно забилось. Я понятия не имела, кто мне это писал, но отчетливо знала, где именно находится «наше место». Даже выходить из пансионата не надо. Тот самый чердак, где Софья любила прятаться от соседок. Место, которое принадлежало только ей.

Но почему же я не помню того, кто мне это написал? Почему воспоминания упорно ускользают, оставляя лишь смутную тревогу и жгучее любопытство? Я закрыла книгу, положила ее под подушку и задумалась. Вечер обещал быть интересным. И, похоже, интереснее, чем поход в кабинет директрисы.

Я едва дождалась того момента, когда прозвучал отбой и мои соседки затихли. Я смочила небольшие кусочки ватки зельем и зажгла свечу, которую мне дала Акулина. Небольшой огонек развеял мрак комнаты, и Лариса недовольно пробурчала:

— Потуши, а то даме-надзирательнице нажалуюсь.

— Потушу, — ответила я. — Но позже. Спи…

Как ни странно, Лариса послушно засопела. То ли свеча уже начала действовать, то ли спорить со мной на ночь глядя поостереглась, но комната погрузилась в тишину. Я медленно в голове отсчитывала секунды, стараясь не сбиться. Часов у нас не было, поэтому важно было не отвлекаться.

Когда отведенное время истекло, я затушила свечу, для верности немного полежала, а когда дым развеялся вытащила из носа тампоны и выскользнула в темный коридор. Теперь главное, никому не попасться.