Глава 14

Евгения

Я часто размышляю над тем, каким бы человеком стала, не погибни мой родной отец. Я о нём в принципе довольно часто думаю… Представляю, каким он был. Гадаю, уж не на него ли я похожа, потому как совершенно понятно, что с матерью у меня нет ничего общего. В кого-то ж я должна быть? Это удивительно: я не видела своего отца в сознательном возрасте и абсолютно не знала, но подчас мне его как будто бы не хватает. И в своих фантазиях я до сих пор иногда представляю, как с ним говорю. Как он мне, глупой, что-то советует.

А вообще то, что я узнала о его существовании, – чудо. Мне никто не собирался говорить, что моим отцом был вовсе не Воскресенский. У того был на этот счёт какой-то пунктик. Александр Николаевич словно хотел стереть из памяти то, что моя мать принадлежала другому. Как мне потом удалось узнать – его лучшему другу и партнёру по бизнесу, который они начали в девяностые. Воскресенский дела всё, чтобы стереть даже память о моём отце.

О том, что я Воскресенскому не родная, я узнала от его ненаглядного сыночка. Макс был старше меня на пять лет. И потому он ещё помнил свою родную мать, помнил жизнь, когда меня с мамой в их трёшке ещё не было. Конечно, правду он мне поведал вовсе не из каких-то добрых побуждений. Напротив, Макс наделся, что она причинит мне боль. Свой рассказ он сопровождал гаденьким смехом и новым оскорблением – «подкидыш». Тогда я ещё не научилась отстраняться от его издевательств, но в этот раз Макс промахнулся. Его слова не достигли цели. Я не расстроилась, что Воскресенский мне не родной, всё было с точностью до наоборот. До этого я жила в каком-то когнитивном диссонансе. Я не понимала, почему он меня не любит, и из кожи вон лезла, чтобы эту самую любовь заслужить. Когда я узнала, что я ему на самом деле не дочь, всё, наконец, прояснилось. Не любит? Ну, понятно. Он же мне не отец. С чего бы ему меня любить? И как-то даже проще стало. Я испытала невероятное облегчение. Будто неожиданно затянулась застаревшая воспалённая рана.

И только одно меня во всём этом расстраивало: никто не желал со мной говорить об отце. Всё, что мне удалось узнать, это то, что он приехал из какой-то глубинки и стал случайной жертвой бандитских разборок, на которые девяностые были богаты. Даже его могилу мне пришлось искать самостоятельно. Мать не соизволила показать, а может, за прошедшее время она вообще забыла, где та находится, да стеснялась признаться. И как раз это я совершенно не могла понять. То есть… ладно, можно представить, как тяжело ей было остаться одной с новорождённой дочерью, без мужа и средств к существованию. В таких условиях кто бы стал её осуждать за скоропостижный брак и извечный страх остаться снова ни с чем, из-за которого она Воскресенскому буквально в рот глядела? Но то, что мать так легко забыла отца… Я лично ей не простила. Как не простила и холодной отстранённости ко мне.

Так вот, это я к чему? В ситуации с Горозией я тоже часто обращаюсь к папе. Мне почему-то кажется, что там, где он сейчас есть, он одобряет то, что я делаю. Что преданность для него не пустой звук. Что он сам поступил так же.

Конечно, я также осознаю, что вполне вероятно банально себя обманываю. Что мне просто нужны эти одобрения, потому как мне всё трудней отвечать себе на вопрос: «ну а дальше что? Что, мать его, дальше?»

А тут ещё, кажется, Сергей Зурабович решил меня припереть к стенке…

– Идём? – заглядывает в мой кабинет. Я кошусь на часы:

– Угу. Только возьму сумочку.

На улицу выходим в абсолютном молчании.

– Куда пойдём? – спрашиваю, обходя лужи.

– Где нас совершенно точно невозможно представить?

Недоумённо хлопаю ресницами.

– В каком смысле?

– Куда бы совершенно точно я не пошёл бы есть?

А! Наконец доходит. Он боится, что в пафосном ресторане у стен есть уши? Я понимающе киваю и указываю направление взмахом руки.

– «Бургер Кинг?» – кривит губы Горозия, когда мы проходим на фуд-корт шумного торгового центра.

– Вы же сами…

– Да не пыли ты. Я ж не в претензии. Это даже весело. – Горозия крутит головой по сторонам. – Я и впрямь никогда не бывал в подобных забегаловках. Как здесь сделать заказ?

– Вот, через терминал.

Перед нами ещё пара человек. Он внимательно наблюдает за тем, как происходит оформление заказа, так что когда подходит наша очередь, справляется без моей помощи. Только спрашивает, чего я хочу.

– «Ангус шеф» с одной котлетой, маленькую картошку фри, соус, пепси ноль четыре. Себе закажите такое же.

– Думаешь?

– Угу. Только большую порцию. И бургер с двумя котлетами!

– Ты как будто спец, – замечает Горозия, выбирая нужные позиции в меню.

– У меня дочь. Дети любят всякие забегаловки вроде этой. Ваш сын – нет?

При упоминании сына Сергей Зурабович как будто немеет. На скулах вздуваются желваки.

– Я… Как ты понимаешь, в последние шесть лет у меня не было возможности ходить с ним по забегаловкам.

– Простите. Я не подумала.

– Проехали. Ты ещё долго мне будешь выкать?

– Иного вы не предлагали.

– И то так, – хмыкает. – Теперь исправлюсь.

– Окей. Пойду займу столик. Не забудь забрать чек, когда оплатишь.

– Зачем эта макулатура?

– Без неё тебе не выдадут заказ.

Горозия кивает. Я шарю по залу взглядом в поиске столика поуединённее, но найти такой довольно сложно – обед. И если нас с Горозией и впрямь не встретишь в подобном месте, то офисный планктон рангом попроще есть в «Бургер Кинге» не чурается. Народу полно.

К счастью, один столик всё же освобождается к тому моменту, как Сергей Зурабович забирает поднос. Мы с ним белые вороны здесь. Особенно Горозия в своём шикарном костюме с семисотдолларовым галстуком. Я задаюсь вопросом: выглядит ли он для них таким красивым, как для меня? Скорее всего, да. Сергей Зурабович действительно очень привлекательный, хоть картину с него пиши. Даже то, что мне при нашей встрече за воротами зоны показалось лишним весом, вовсе не лишнее… В безразмерном дешёвом свитере он казался обрюзгшим. В костюме же – просто большим. В голливудских фильмах бытует стереотип, что некоторые зеки убивают время, качаясь. Может, Серго тоже занялся спортом?

Мышцы внизу живота предательски сжимаются. Я хочу расстегнуть его рубашку и, наконец, коснуться голой кожи. Очертить мышцы, лизнуть…

Развеивая охвативший меня чувственный туман, на стол передо мной бахается поднос. В молчании разбираемся со снедью. Коробочки одинаковые – на первый взгляд не понятно, где моя, а где его. Напряжение усиливается с каждой секундой.

– Я хотел тебя поблагодарить за встречу с мамой. Ты не представляешь, как для меня это важно.

– Почему не представляю? Очень даже. Собственно, поэтому она и произошла.

– Хотела мне угодить?

Пальцы замирают на булке. Кажется, кто-то решил взять быка за рога. И хотя я думала, что к этому готова, по всему выходит, что ни черта. Внутри зарождается дребезжащее навязчивое чувство сомнения. А что, если я вскрою карты, а он сольётся? У меня нет никаких козырей в рукаве. Ни единого.

– Скорее задобрить. Довольный начальник – залог моих крепких нервов, – пытаюсь отшутиться, и может быть, это даже не выглядит жалко.

Горозия кивает. Впивается зубами в бургер и откусывает огромный кусок. От энергичных жевательных движений кадык на его горле ходит туда-сюда, завораживая меня совершенно.

– За это ж я тоже должен сказать спасибо тебе?

– За что? – уточняю, макая картошку в соус.

– За моё освобождение. Это ты отцу подкинула идею?

– Отчиму. – Не знаю, для чего так старательно отделяю себя от Воскресенского, но ловлю себя на этом давно. Я ловлю. А он бесится…

– Важен сам факт, – Горозия сощуривается.

– Нам сейчас нужны профессионалы. Ты – один из лучших в своём деле. Это было не трудно.

– Значит, ты…

Замолкаем. И только сердце в ушах колотится. Горозия подносит трубочку к губам, а сам не сводит с меня чайных глаз, которые сейчас светлее обычного. Есть у них удивительная особенность – менять свой цвет в зависимости от настроения. Это за шесть лет не поменялось совершенно.

– Кстати, что насчёт прежних связей? Тебя пришло поздравить столько полезных людей!

Я несколько неуклюже пытаюсь сменить направление нашего разговора, но выбираю не лучшую тему. Воспоминания о вчерашнем вечере возвращаются, портя аппетит.

– Они не поздравлять меня пришли, а прощупать почву. И тебе это хорошо известно. Искренне меня поздравила только мать. Сын – и тот забыл. Хотя и обещал связаться со мной в… «телеге»?

– «Телеграмме», – поясняю на автомате и вскидываюсь, вдруг он это опять неправильно воспримет?

– А, чёрт… А он у меня есть?

– Я не знаю, что есть в вашем телефоне, Сергей Зурабович. – На этот раз я улыбаюсь вполне искренне. Мне нравится, когда он такой… будто немного беспомощный. Особенно потому, что Горозия никогда и никому не позволил бы видеть себя таким. И то, что мне это позволено… Ну, не знаю. Может быть, хороший знак.

В ответ на моё замечание Серго как будто подвисает. Следом хмыкает. Достаёт из кармана телефон и начинает просматривать иконки приложений.

– Нет, нету…

– Загрузи через AppStore.

– Это здесь? Просто вбить в поисковик, да?

– Ага. Вышло?

– Вроде бы. Но мы, кажется, отвлеклись. – Он возвращает телефон на место и снова приковывает меня к себе взглядом.

– Правда? И на чём мы остановились?

– На том, что ты вытащила меня.

– Ах это. Какие пустя…

Договорить не получается. Он резко перехватывает мою руку, лежащую на столе.

– Прекрати. Ни к чему это всё дерьмо. Давай как есть. Начистоту.

– Да я вроде никогда тебе не врала.

– Да? Ты не говорила, что с кем-то встречаешься, когда вертела передо мной задницей.

Это настолько неожиданно, что я недоумённо моргаю. Он что, серьёзно? Господи, между нами куча незакрытых вопросов, а Серго решил начать с этого? Правда? И это «вертела задницей»… Откуда оно вообще?

– Ты не спрашивал.

– Разве это не подразумевается само собой?

– Нет, конечно. Может, мне напомнить, что ты тоже был женат?

– Это я, – заявляет Горозия. И от этого его дремучего шовинизма у меня начинает легонько дёргаться глаз.

– А это – я. Не вижу никакой разницы.

– Вот как? Значит, ты переспала с «тоже Сергеем» в отместку мне за вчерашнюю девку?

– Послушай…

– Так я же объяснил, что не мог иначе. Ты с ним спала? – пальцы Горозии сжимаются у меня на запястье сильнее, но вряд ли он это осознаёт. Послать бы его куда подальше. А я сижу, позволяя ему… хватать меня и обвинять. Просто потому, что не могу понять: он что… он меня ревнует? Не может быть. Или может? Господи… Я идиотка. Наверное, во мне нет никакой женской гордости. Потому что одно только это предположение приводит меня в такой дикий восторг, которого я, кажется, никогда прежде не испытывала.

– Я не думаю, что тебя это касается.

Намеренно не называю его по имени. Назвать его просто Сергеем не поворачивается язык. Он – Серго. И по паспорту, и по сути. Это наши его переименовали, а он какого-то лешего с этим согласился.

– Чёрта с два! Касается ещё как.

– Почему?

– Почему?

– Да, почему ты считаешь, что я должна перед тобой отчитываться обо всех, с кем я сплю?

– Чтобы я понял, наконец, какого чёрта происходит! И нахрена тебе это всё? Я тебе зачем, м-м-м, Женя? Ты мазохистка? Нимфоманка? Кто ты?

Я смеюсь. Мне и впрямь весело. Это, оказывается, много легче, чем я себе думала. Сказать – да, нет, Серго, я просто… ду-ра. И я произношу это слово вслух, но оно тонет в оглушительно громком:

– Мама-а-а!

Мои плечи каменеют, а глаза наверняка становятся круглыми, как блюдца. Я в ужасе оборачиваюсь к несущейся ко мне дочери. И снова возвращаюсь к Горозии. Именно поэтому я с точностью до миллисекунды улавливаю тот момент, когда до него начинает доходить. Как лёгкое любопытство в его глазах сменяется сначала настороженностью, потом жадным интересом, недоверием, сомнением, снова недоверием, обращённым ко мне вопросом, и, наконец, какой-то совершенно ненормальной, необузданной яростью…